Родди Раскольников +18

Вовка Vo запустил флешмоб «Неалые паруса» по пересказу классики, где официально разрешил юмор и додумки. Ну, раз разрешили — я додумал.

Встречайте: «Преступление и наказание», перенесенное в Эдинбург.

Всем, кто выхватит спрятанные в тексте отсылки — от меня лично по таблеточке противоглистного. Вовке спасибо за флешмоб, ты же знаешь — я всегда готов на любую литературную дурость.

Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещён и влечет установленную законодательством ответственность

Эдинбург в августе — это потная, задыхающаяся в выхлопных газах банка со скорпионами, где брусчатка плавится, а ветер с залива Ферт-оф-Форт несет испарения дешевого эля и ссанья из подворотен Каугейта.

Родди не спал четверо суток.

Его комната, похожая на гроб в заплесневелом сквоте в Лейте, подрагивала от тяжелого транса из соседней квартиры и его собственной тахикардии. Челюсть ходила ходуном, зрачки расширились так, что сожрали радужку. На мониторе старого макбука мерцал открытый форум в даркнете, где Родди только что закончил набивать свой манифест. Суть простая, как две дорожки спидов: есть ебаные терпилы — «твари дрожащие», кредитный планктон, биомусор. А есть «право имеющие» — сверхлюди, хищники, которые берут от этой гнилой жизни всё, не оглядываясь на мораль. Родди, естественно, мнил себя хищником. Правда, у этого хищника не было денег даже на банку фасоли из Tesco, а за койку он торчал уже три месяца.

Цель была выбрана. Эйлин — нашпигованная филлерами, ботоксом и силиконом сорокапятилетняя отрихтованная милфа, державшая микрокредитную конторку и скупку краденого говна на первом этаже. От нее за километр несло похотью и чужими долгами.

Родди закинулся остатками стимуляторов, сунул под куртку столярный молоток и спустился вниз. Эйлин встретила его в коротком шелковом халатике, лениво потягивая электронку.

— Ну что, студент, — она выпустила едкое клубничное облако пара прямо ему в лицо и плотоядно окинула взглядом его тощую фигуру. — Фунтов у тебя нет, это мы проехали. Значит, будешь отрабатывать жопой. Раздевайся, хищник.

Спидовая паранойя и ущемленное эго ебнули по вискам кувалдой. Какая-то накачанная полимерами тварь смеет указывать Наполеону? Когда милфа брезгливо отвернулась, чтобы бросить на тумбочку его дедовские часы, Родди нанес удар.

Хруст проломленного черепа прозвучал удивительно буднично. Кровь, густая и темная, залила дорогой паркет, смешиваясь с вытекшей из губ корейской гиалуронкой. Никакого пафоса, просто вонь страха и железа. И тут в дверь ввалилась Лиззи — ее сводная сестра, безобидная дурочка, сидевшая на крэке. Она застыла с пакетом из Lidl. Выбора не было. Второй удар молотка снес Лиззи в угол.

Родди выгреб из кассы помятые двадцатифунтовые банкноты, пару краденых айфонов и свалил, оставив за собой скотобойню. Сердце колотилось в ритме хардбасса. Он — Наполеон. Он переступил.

Но приход начал отпускать, и на его место пополз парализующий ужас.

Отходняки накрыли Родди в грязном пабе на задворках Принсес-стрит. Там он встретил старого Марми — профессионального синяка, человека, который давно пропил не только печень, но и остатки совести. Марми, пуская слюни на заляпанный стол, затирал Родди дичь про свою дочурку-красотульку Софи, которая пошла по рукам, чтобы кормить семью.

— Понимаешь, пацан? — рыдал Марми, блюя себе на потертые конверсы. — В вебкаме она, ради нас, сука, ради нас!

Они вывалились на улицу. Марми пошатнулся, шагнул с тротуара, и в следующую секунду черный Range Rover, летевший на красный со скоростью под сотню миль в час, превратил его в кровавый фарш на асфальте. Мажор за рулем даже не тормознул.

Так Родди познакомился с Софи.

Она прибежала на место аварии в леопардовых лосинах и куртке не по размеру. Софи была типичной Мадонной из Лейта — восемнадцатилетняя девчонка с синяками под глазами, плотно сидящая на мефедроне. По ночам она светила прелестями перед объективом дешевой вебки для извращенцев со всего света, а по утрам отстегивала бабло больной мачехе. Софи была святой и шлюхой одновременно, и ее поломанная, наркотическая эмпатия стала для летящего в бездну Родди единственным якорем.

А потом в игру вступил детектив-инспектор Портер.

Это был следак из той породы легавых, что заставляют систему работать на себя. Коррумпированный, циничный ублюдок — искренне ненавидящий католиков и черных, а в моменты прихода ведший долгие душевные беседы с кем-то, кто живет и мерзко перекатывается в его собственных кишках. Портер предпочитал форме помятые костюмы, нюхал кокс прямо с вещдоков и обожал психологическое насилие.

Он вызвал Родди на допрос. Кабинет был прокурен до состояния газовой камеры.

— Знаешь, малой, читал я твой высер в даркнете, — Портер тянул лыбу, выпуская дым прямо в лицо пацану. — Красиво стелешь. Сверхчеловек, хуе-мое. Только знаешь, в чем твоя проблема? Ты не хищник. Ты ебаный любитель. Ты оставил следов больше, чем стадо слонов в посудной лавке.

Портер играл с ним, как кот с полудохлой мышью: давил на психику, медленно сводя пацана с ума, приходил к нему в сквот, задавал неудобные вопросы, улыбался своей акульей улыбкой.

— Тварь ты дрожащая, Родди. И мы оба это знаем. Вопрос только в том, когда ты сам придешь и напишешь чистосердечное, чтобы я перестал ебать тебе мозги.

Крыша поца протекла окончательно. Иллюзии о сверхчеловеке разбились о банальную паничку. Ему мерещилась убитая милфа-процентщица, из стен лезли тараканы, а каждый стук в дверь вызывал спазм в желудке.

Он приполз к Софи. Они сидели на заблеванном матрасе в ее неоновой комнате. Софи снюхала жирную дорогу, посмотрела на него стеклянными, но полными какой-то извращенной любви глазами и сказала:

— Иди сдавайся, Родди. Вывези эту хуйню. Прими страдание, иначе тебя порвет изнутри.

И он пошел.

Не ради Бога, и даже не ради великой морали, а просто потому, что больше не мог терпеть этот бесконечный, выматывающий бэд-трип.

Эпилог — тюрьма Сотон. Родди сидит на шконке, стриженный под ноль, и меняет свои паленые кроссовки на блок дешевых сигарет. А за окном идет бесконечный эдинбургский дождь, смывая в реку Уотер-оф-Лит остатки его наполеоновских планов. Софи присылает ему передачки с пакетированным чаем и крекерами, продолжая крутиться перед камерой. Жизнь продолжается. Грязная, с душком, но продолжается.