"Хлябь Обетованная. Лоно 2"

                                                                 Книга Третья. "Хлябь Обетованная. Лоно 2."

... Трос лёг в серую жижу.
Не утонул. Не намок. Просто лёг, как высохшая кишка на холодный стол, и чуть дрогнул, когда Карл шагнул где-то там, уже почти не там.
Егор смотрел на эту тёмную линию под ногами и понимал, что сейчас ему надо идти.
Не думать.
Не выбирать место.
Не искать, где лучше встать.
Карл уже поставил его туда, куда надо было Карлу, а не Егору, и вся остальная свобода закончилась на этом жесте ещё там, у телег, где жесты хотя бы можно было видеть.
Он сделал шаг.
Сапог сел в почву тяжело, с мокрым глухим звуком. Нога внутри поехала, потом упёрлась в ремень. Под рёбрами трос потянул сухо, коротко, будто кто-то изнутри напомнил: далеко не уходи.
Они расходились веером.
Егор знал это, потому что ему сказали.
Не потому что видел.
Сначала боком ещё мелькали тёмные плащи. Края вёдер. Раструбы. Чужая спина, похожая на кусок стены, который зачем-то пошёл сам. Потом туман съел всё. Быстро. Без усилия. Как рот без зубов, которому зубы не нужны.
Осталась серость.
Остался трос.
Осталась поверхность под ногами.
Поверхность была не землёй. Не грязью. Не болотом. Серое, плотное, местами пружинило. Кое-где под сапогом хлюпала жижа, кое-где лежала корка, а кое-где рос короткий мёртвый ворс, похожий на мох, только без зелени, без влажной свежести, без всякого обещания, что он когда-нибудь был живым.
Хлябь подделывалась под почву.
Плохо.
Но для сапога хватало.
Егор остановился там, где трос перестал отпускать. Он не увидел Карла. Не увидел соседей. Не увидел телег. Если город ещё был позади, он был позади только по памяти.
Впереди было то же самое, что сбоку.
Серое.
Слева — серое.
Справа — серое.
Над головой — мутная светлая давка, где не было неба, но было достаточно света, чтобы видеть собственную беспомощность.
Теперь надо было перекинуть шарманку вперёд.
Егор вдохнул.
Плохо.
Ремень под рёбрами сразу сказал, что глубокое дыхание здесь не предусмотрено. Он нащупал боковую застёжку крагой. Пальцы были толстыми, деревянными. Не пальцы, а пять плохо обученных работников склада. Один ремень. Второй. Петля.
Ослабил.
Шарманка тут же съехала ниже, ударила в поясницу и потянула его назад. Егор качнулся. Сапог скользнул по серой корке. Под коркой что-то мягко хлюпнуло. Трос ответил сухим толчком под рёбрами.
Не туда.
Он опустил плечо, как показывал Сиверт.
Плечо вниз. Бочку через бок. Не через плечо.
Просто.
На человеке, который умеет.
На Егоровом теле это сразу стало сложной хирургией через варежки, в тумане, на пациенте, который ещё и норовил упасть.
Шарманка не хотела через бок. Она хотела свалиться, провернуть его за собой и положить лицом в Хлябь, чтобы всем стало проще: один новый меньше, трос свободен, Карлу удобнее.
Егор подался корпусом.
Слишком сильно.
Бочка перевесила.
Мир в окулярах ушёл вниз. Горизонт пропал. Серое полезло в лицо. Не земля. Не пол. Просто вязкая поверхность, над которой он ещё секунду назад стоял и которая теперь спокойно поднималась ему навстречу.
Раструб стукнул по боку. Ремень врезался в ключицу. Под плащом что-то хрустко щёлкнуло, не сломалось, но напомнило, что могло бы.
Никто не сказал ему «стой».
Никто не сказал «бок».
Никто не сказал вообще ничего.
Потому что никого не было.
Были люди, конечно. Где-то. Привязанные к тому же Карлу, поставленные своими тёмными точками в этой серой дряни. Но для Егора их уже не было. Не глазами. Не руками. Не словами.
Он стиснул зубы, поймал нижний ремень и дёрнул шарманку на себя.
Пустой цилиндр перевалился через бок, ударил его в живот и грудь, сел на ремни. Воздух вышибло сразу. Не весь. Достаточно, чтобы в глазах под мутными стёклами сделалось ещё мутнее.
Он стоял.
Шарманка висела на пузе.
Раструб торчал вперёд.
Рукоять должна была быть справа.
Должна.
Егор нашарил боковое гнездо.
Пусто.
Сердце ударило один раз, крупно и глупо.
Потом пальцы нашли пристёгнутый ремешок. Потом саму рукоять. Она лежала сбоку, прижатая к корпусу, будто пряталась от него. Егор вытащил её из петли.
Крага сразу помешала.
Рукоять была не тяжёлая. Не слишком. Но неудобная. Гладкая там, где не надо, шершавая там, где крага цеплялась. Он повернул её, пытаясь попасть в паз.
Не попал.
Ещё раз.
Не попал.
Паз был рядом. Он чувствовал его краем рукояти, маленькое жёсткое углубление в боковой пластине. Но пальцы не могли поймать угол. Ведро мешало наклонить голову. Шарманка давила в грудь. Трос тянул под рёбрами. Поверхность под сапогами чуть жила своей мерзкой жизнью.
Рукоять выскользнула.
Егор поймал её двумя пальцами.
Почти.
Она дёрнулась вниз, ударила по краге и повисла на самом краю хватки.
Если уроню — всё, пиздец.
Мысль пришла без формы. Без запятых. Не как мысль даже, а как кусок грязи в рот.
Если уронит, он её не найдёт. Не в этих крагах. Не в этой жиже. Не в этом ведре. Не в этой серой каше, где собственный сапог уже выглядит как чужое животное у ног.
Он сжал пальцы.
Больно.
Рукоять осталась в руке.
И тут слева взвыло.
Не рядом.
Не далеко.
В тумане расстояния сдохли первыми.
Взвыло так, будто где-то рвали металлическую глотку и она не могла порваться до конца. Низкий скрежет сразу ушёл вверх, в тонкий визг, ударил по ведру снаружи и внутри одновременно. Стёкла дрогнули. Или глаза. Егор не понял.
Он застыл.
Вторая шарманка заорала справа.
Потом третья.
Потом ещё одна.
Потом стало невозможно понять, где какая.
Туман наполнился железными зубами.
Шарманки не играли. Они не издавали звук. Они делали с пространством что-то насильственное, грубое, тупое. Как будто серую Хлябь взяли за невидимую шкуру и начали скоблить по живому месту.
Егор стоял с рукоятью в руке.
Не готовый.
Не включённый.
Опоздавший внутрь ада.
Руки сразу стали хуже. Не слабее. Хуже. Пальцы начали торопиться и от этого тупеть. Он ткнул рукоятью в паз.
Мимо.
Ещё.
Мимо.
Визг бил в ведро. Слева, справа, спереди, сзади. Не волнами даже. Сплошной рваной стеной. В нём нельзя было разобрать людей. Нельзя было понять, сколько шарманок уже пошло. Нельзя было понять, рядом ли кто-нибудь или все исчезли окончательно.
Паз.
Где этот сраный паз.
Он нашёл углубление, повернул рукоять, нажал.
Не вошла.
Крага зацепилась за ремешок. Ремешок попал под палец. Палец не сгибался как надо. Егор выдернул руку, снова поймал рукоять, снова чуть не уронил.
Сука.
Слово было хорошее.
Короткое.
Рабочее.
Наконец рукоять вошла.
Не сразу. Сначала наискось. Потом Егор повернул её всем корпусом, почти животом, потому что одной кистью уже не мог найти нужный угол. Внутри бокового гнезда что-то хрустнуло, щёлкнуло, село.
Щелчок.
Маленький.
Почти человеческий.
Он был единственным точным звуком в этой каше, и поэтому на мгновение показался спасением. Дурацким, конечно. Спасение в виде правильно вставленной ручки. Человеческая цивилизация шла к этому долго, через огонь, колесо, антибиотики и прочие формы самоуверенности.
Под рёбрами дёрнуло один раз.
Проверка.
Егор едва не пропустил.
Не ушами. Уши были заняты визгом. Трос ударил прямо в тело. Один сухой толчок, короткий, деловой, как вопрос без слов.
Живой?
Егор бросил рукоять бедром, чтобы она не вывалилась, схватил трос и дёрнул один раз.
Один.
Живой.
Пока.
Он снова взял рукоять.
И начал крутить.
Сначала она не пошла.
Будто все чужие шарманки уже работали, а его личная бочка решила, что ей это неинтересно. Егор нажал сильнее. Плечом. Корпусом. Злостью.
Рукоять двинулась.
Рывком.
Цилиндр внутри проснулся.
И собственная шарманка заорала ему в грудь.
Не рядом.
Из него.
Звук поднялся не снаружи, а прямо из бочки на животе, через ремни, через рёбра, через мокрую прокладку плаща, через кости. Ведро поймало этот вой и вернуло обратно в череп. Стёкла стали двумя мутными глазницами внутри колокола.
Всё исчезло.
Чужие шарманки. Туман. Карл. Город. Даже Хлябь на секунду стала только тем, что дрожало перед раструбом.
Его шарманка визжала.
Скрежетала.
Низко рычала на нижнем ходе и взлетала в тонкий рваный писк на верхнем. Рукоять отдавала в кисть так, будто он держал не дерево и не Раму, а живой нерв. Каждый оборот бил в ладонь. Каждый провал дёргал плечо.
Егор крутил.
Первый круг.
Второй.
Третий.
Мир сузился до поворота ручки.
Рукоять вниз.
Рукоять вверх.
Раструб вперёд.
Окошко сбоку.
Трос под рёбрами.
Визг.
Больше ничего.
Серая Хлябь перед раструбом начала меняться.
Сначала ничего. Только мутное пятно, где туман был чуть плотнее. Потом пятно дрогнуло. Собралось в складку. Не предмет. Не существо. Место, где пустота вдруг стала гуще, как если бы серость под кожей надулась волдырем.
Складка раздулась маленьким прозрачным пузырём.
Пузырь повис в воздухе.
Медуза...