Не смотри на огонь сквозь стекло

В одном городе на краю пустыни жил юный ювелир по имени Сид, чьи руки умели превращать стекло в произведения искусства. Однажды он обжёгся любовью, которая обернулась предательством. Он плакал всю ночь, а на рассвете к нему пришёл тёмный Ифрит и предложил секрет... Сид выдул из тончайшего стекла клетку — прозрачную, безупречную — и поместил туда своё сердце. Сквозь стекло он видел всё вокруг — закаты, лица друзей, улыбки детей на базаре, — и ничто не могло ранить его, потому что между ним и миром легла невидимая, но непреодолимая стена. «Я стал мудр благодаря секрету Ифрита, — думал он. — Я вижу жизнь и не страдаю от её шипов».

Друзья заметили, что Сид перестал смеяться от души — а когда раздавался его редкий смех, то походил он на шум дождя из-под крыши. Когда у соседа родился сын, Сид порадовался — но радость, пройдя сквозь стекло, доходила до сердца чуть приглушённой, будто звук сквозь толстую ткань. Когда умер его старый учитель, он опечалился — но печаль увязла где-то на полпути, не достигнув глубины.

Однажды в его лавку зашла девушка по имени Лейла, дочь известного бойца без правил. Её мать тяжело болела, и Лейла хотела заказать браслет с особым камнем, который, по словам Оракула, приносит облегчение страждущим, — маленькая радость, которую она могла подарить матери. Пока Сид работал, она с тихой грустью разглядывала его инструменты и вдруг спросила, почему у искусного мастера такие пустые глаза. Растроганный её прямотой, он невольно рассказал ей о своей клетке — с гордостью, как о величайшем изобретении, умолчав про секрет Ифрита.

Лейла задумалась , рассматривая в руке ещё не закреплённый камень.

— Ты думаешь, что защитил сердце, — произнесла она наконец. — Но стекло, не пропускает только то, что бьёт. Оно с такой же лёгкостью задерживает и то, что греет. Ты не научился не страдать — ты разучился жить. Между человеком, чьё сердце разбито, и человеком, чьё сердце заперто в стекле, есть лишь одна разница: к разбитому сердцу боль ещё может прийти как лекарь, а запертое — она обходит стороной, как и всё остальное.

Сид возразил:

— Но я ведь вижу мир! И почти перестал страдать!

— Я каждый день сижу у постели матери, — тихо сказала Лейла, — и каждый день боюсь, что это будет последний раз, когда я слышу её голос. Легче было бы запереть сердце, как сделал ты, — тогда боль потери не была бы такой острой. Но если я сделаю это сейчас, то и её улыбка, и тепло её руки в моей дойдут до меня будто сквозь толщу воды. А ведь именно ради этого тепла я и прихожу к ней каждый день. Видеть огонь сквозь стекло и греться у огня — не одно и то же.

Мастер пообещал, что сделает украшение к завтрашнему полудню и Лейла ушла домой.

В ту ночь Сид долго не мог уснуть и смотрел на купол неба, где звёзды казались бусинами, нанизанными на нить тьмы — видимыми, но недостижимыми, совсем как его собственная жизнь в последнее время. Он осознал: клетка, которую он построил против боли, такой же надёжной стеной отгородила его и от радости, ведь сердце не умеет выбирать, что впускать, а что нет, — оно либо открыто, либо закрыто целиком.

На рассвете он взял молоточек, которым обычно гранил камни, и одним точным ударом разбил стеклянные стены. Мир вспыхнул ярким светом, а осколки впились в ладони. Он закричал от нестерпимой боли, почувствовав что-то по-настоящему, без преграды.

— Вот так, — прошептал Сид, вытирая кровь, — это работает. Снова в обе стороны.

Когда Лейла пришла за браслетом, мастер нежно прикоснулся к её руке, а затем вложил в оправу рядом с целебным камнем осколок стекла — тот самый, треснутый, неровный.

— Отнеси это твоей матери, — попросил он. — Пусть он напомнит ей и тебе, — что трещина не означает конец. Часто именно через трещину входит свет...