Большая сцена

Слой опавшей листвы оказался удивительно тонким. Она пахла печалью и нежностью, забытыми воспоминаниями и последними поцелуями на вокзале. Она являла собой волшебный ковёр – скажешь «сим-салабим» и летишь себе в город Багдад, насмехаться над колдуном из Магриба. Она опять не влезала в мешок – придется идти в дворницкую за новым. И снова шурх-шурх метлой по дорожкам, вдыхая осень, касаясь пальцами струн, сотканных из тумана и света…

У Димитрия Муравьева было две беды – гитара и богатая фантазия. Вторая доставляла немало хлопот – и жена и дочки полагали его выдумщиком, если не сказать хуже. Первая же с недавних пор перестала злить благоверную – потому что стала приносить деньги. 

…Музыкантов в Сердоболе водилось не то, чтобы много, и когда на набережной открылось пафосное арт-кафе в петербургском стиле, оказалось, что красиво играть там некому. Выпускники музыкальной школы в большинстве своём не отличались творческим воображением, виртуозы народных инструментов не давали нужного вайба, звезды из северной столицы стоили дорого, вели себя разнообразно и зачастую не окупались. Арт-директор, он же владелец нового заведения, тонкий и звонкий брюнет Бронислав, оббегал всё что мог – Дом культуры, ЗАГС, три ресторана, побывал даже в похоронном бюро и отовсюду вышел несолоно хлебавши. Наконец владелец одного скандального паба посоветовал отыскать Диму Анта – был, мол, такой рок-музыкант в городе, неудачно женился, погряз в семейных заботах и играть перестал. Но попробовать стоит – вариантов-то нет.

Музыкант обнаружился в дворницкой – связывал новую метлу, мурлыча под нос что-то, похожее на «Дым над водой». Высокий, немолодой, полноватый, несколько даже обрюзгший дядька с впечатляющей лысиной, носом-картофелиной и щербатой улыбкой, светлой, как у ребенка. Представить его на сцене Бронислав не мог от слова «совсем». Но спросил. И получил ответ – да, мол, было дело, игрывал, веселил народ. 

А сейчас? – вздохнул Бронислав.

– И сейчас могу, - подтвердил Дима. – Гитару только подключу. Любимая у меня расстраивается, когда я дома играю, обещает продать или выкинуть инструмент, в подсобке от греха прячу.

Пустая трата времени… Или нет? Бронислав увидел, как из потрепанного клетчатого кофра явился Фендер – немолодой, но не потерявший голоса. Грубые пальцы осторожно подкрутили колки, коснулись струн и на свет родилась мелодия. Звуки города, трамваи, колёса, колокола, движение прочь, движение к цели, одиночество человека в толпе, биение сердца, прорывающееся сквозь обезличенный шум… 

– Спасибо, достаточно. Сколько вы берете за вечер? Два выхода по сорок минут, на выходных, если много народа – три выхода. 

– Прямо не знаю. Дело хлопотное, небыстрое, опять же царица моя не любит, когда поздно домой прихожу. 

– Не набивайте цену, не люблю. Заведение новое, миллионы брать неоткуда.

– Тысяча за вечер не очень много?

– Две. И ужин. Согласны?

– Пробуем.

Дима застенчиво улыбнулся. 

Чуть подумав, Бронислав протянул пару купюр:

– Купите себе темные джинсы, рубашку стильную. И постригитесь конечно же. И одеколон не забудьте. Пьёте?

Дима дёрнул щекой:

– Навсегда завязал.

Именно водка однажды изменила жизнь беспечного музыканта. Единственный сын бесконечно любящей матери-одиночки, он рос тепличным цветком, идеально приспособленным к творчеству. Музыкальная школа, хор, рок-группа в девятом классе, первые свои песни. Ленинград, Рубинштрассе, компания дерзких парней, Фендер, подаренный за удачный концерт одним знаменитым рокером. Первый альбом в двадцать два – записанный на Петроградке, в подвальной студии, на кассетник. Дима Ант сделался именем, его узнавали, начали приглашать – в Выборг, в Москву, в Нижний. И везде наливали как взрослому, и это нравилось, помогало не стесняться, не чувствовать себя неудачником, волей капризного случая вознесенным к вершинам славы. А потом был рок-фестиваль «Дети Цветов» и море водки, и компания разношерстных девиц. С одной из них, юной и безотказной, Дима проснулся утром в палатке. И утонул в море слез – кошмар, он лишил бедняжку девственности и забыл про резинку. И ей семнадцать, и мама убьёт и домой теперь не покажешься! 

Ответ напрашивался сам собой. Своего отца Дима не знал и хотел, чтобы с его детьми подобного не приключилось. «Выходи за меня замуж». «А ты меня любишь? Правда-правда? Обещаешь, что любишь и будешь любить всегда?» «Обещаю» подтвердил Дима, понемногу трезвея.

То, что Лилечке двадцать три, выяснилось уже в Сердоболе, в загсе. Через пять месяцев после свадьбы она родила Диану, точную свою копию, рыхловатую, белобрысую и скандальную с первых дней жизни. Через два с половиной года – Агату, худющую, узкоглазую, похожую на восточную пери. И наконец появилась Ева, единственное дитя, в котором Дима видел свои черты, свою тонкость и чуткость, склонность к творчеству и богатое воображение. Возможно поэтому Лиличка не… Что вы, просто была чересчур занята возней со старшими девочками и на младшую не хватало сил. И постоянно требовала доказательств любви всеми возможными способами. В особенности материальными. 

Мать Димы к тому времени внезапно вышла замуж в Финляндию и поддерживала множащееся семейство оттуда. Лилечке удалось выгодно продать их семейную дачу и участок у озера, затем ушла антикварная прадедовская мебель и десяток старинных монет, затем в бюджете образовалась дыра. Попутно обнаружилось, что Дима не приспособлен ни к какому физическому труду. Он охотно нянчил детей, готовил блинчики и котлеты, прибирался, стирал и кипятил бутылочки. Но все попытки зарабатывать чем-то кроме музыки приводили лишь к разочарованиям, а то и существенному ущербу. А музыка особых денег не приносила.

Мудрая Лилечка превратила остатки семейного капитала в партию детских костюмчиков из Стамбула, быстро расторговалась и вскоре обзавелась магазином. Дар к торговле у нее оказался небольшой, но удивительно въедливый и упрямый. Диана осталась при ней, после восьмого класса пошла в продавщицы, затем научилась управлять делом, вышла замуж за покупателя, проявив несомненную хватку, и безмерно радовала мамашу. Красавица Агата в шестнадцать уехала погостить к бабушке в Хельсинки, да там и прижилась, вписавшись в модельный бизнес. Домой она звонила раз в год. Ева звонила чаще – она поступила в Муху, устроилась в общежитии, подрабатывала оформителем всего и сразу, и порой обсуждала с отцом креатив – ты же умеешь придумывать сказки, папа! 

Потом Диана быстро и незаметно в считанные недели выдавила мать из дела, отчего нестарую еще Лилечку хватил инсульт. Она оправилась почти полностью, но сделалась слезлива, сентиментальна и всё больше цеплялась за мужа. И в Диме, который всю жизнь сожалел о поспешном браке, проснулось тёплое чувство – день за днем неустанно говоря о любви, он начал верить своим словам. Если б Лилечка не ревновала его к музыке, не считала трень-брень никчёмным занятием… Расстраивать жену Дима не рисковал.

Поэтому и пошёл в дворники – всяко лучше, чем сидеть дома, копеечка капает, и на музыку остается кусочек времени. И никаких сложностей, волохать метлой да лопатой любой сможет. Учитель труда, на уроках которого Дима проявлял выдающуюся бездарность, не зря сулил мальчишке эту судьбу. А теперь и кафе подвернулось!

Подобрать подходящую одежду оказалось задачей со звездочкой, но тетя Зухра из ателье, что на рынке, решала и не такое. Там расставить, здесь подогнать – и красавец мужчина. Взамен креативной стрижки Дима обрился наголо – мрачновато, зато брутально. На запястьях с трудом застегнул браслеты времен Анта – надо же, уцелели. И явился в кафе к означенному сроку.

Негромкая атмосфера, неяркий свет, грубоватые деревянные столики и резные панно на стенах напомнили Питер старых-добрых времен. Сцены как таковой не было – небольшая приподнятая площадка в углу зала, микрофонная стойка, табурет, пара колонок. На звукореже кафе сэкономило – подключал Фендер всё тот же Бронислав, и чекал он же, кропотливо и въедливо придираясь к каждому тону и шороху. Внешность Димы он похвалил, но настоятельно попросил добавить к образу темные очки – так выразительнее.

Посетители начали появляться после восьми, неторопливо занимая места, подзывая официантов изящными жестами. Никакой молодёжи – элегантно одетые дамы, в гранатовых колье, с кровавыми ягодками сережек в ушах, мужчины в строгих костюмах, компания явно заезжих фриков в клетчатых пиджаках. Дегустировали заказы, чуть-чуть выпивали, беседовали и ждали – чем их сегодня угостят на десерт.

В гримерке оказалось удивительно мало места – четыре шага вдоль, три поперек. И воздух оказался удивительно спёртым, и вода из стеклянной бутылочки выпилась моментально и руки чуть-чуть дрожали. Последний раз Дима работал с большим залом на выпускном Евы, сыграв пяток каверов для галдящих юнцов. А вдруг не выйдет? Собьются пальцы, отвыкшие от игры, сбойнёт голос, публика встанет и разбежится, все эти пафосные красавицы, богачи, стиляги – откуда только взялись? Вдруг его просто высмеют и отправят домой, к залежавшимся пыльным песням?

– Ваш выход, - Бронислав приоткрыл дверь. – Готовы, Димитрий? Вперед!

Тёмные очки помогли справиться с внезапным приступом паники, сработали шторкой, барьером между музыкантом и зрителями. Гитара ждала. И музыка ждала, мечтая вырваться на свободу.

– Рад видеть вас в зале нашего арт-кафе, дорогие гости! Сегодня для вас играет удивительный музыкант, один из птенцов гнезда легендарного ленинградского Рок-клуба, звезда 90х, Дима Ант. Поприветствуем! Дружнее, дружнее!

Первый шаг из гримерки показался самым тяжелым, потом сделалось проще. Сесть на табурет, подключить инструмент, попробовать звук, взять аккорд – первый глоток мелодии. Не смотреть в зал – публику нужно не видеть, а чувствовать вибриссами души. Так говорил Тёма Сыч, старый рокер, игравший в недобрые времена, когда за джинсы и хайр убивали. Начнем с классики, можно сказать с попсы. Леди знала – цена злата зла нам дана и платила за лестницу в небо… 

Зал молчал. Его слушали – Дима кожей ощущал голодное, жадное внимание. Но ни звука аплодисментов, ни выкрика, ни смешка. Мёртвая тишина. А если так? Приезжайте в хостел Калифорния. У дороги дней, у дороги дней, у дороги дней… Не заходит? Снобы, клятые снобы. Что ж, играну им своё, пусть глотнут рока по самые гланды. 

Ты сотню раз твердила мне «уходи»,
 А я упрямо возвращался назад.
 Но каждый выстрел – это шрам на груди.
 Мне опостылел записной зоосад.
 Я капитан дырявой лодки «люблю»,
 Портной без порта, черный плащ без плаща,
 Торпедным залпом моему кораблю
 Твоё «прощай»…

Наконец-то аплодисменты. Сухие, короткие. И нарастающий гомон в зале. «Пить!» «Хочу пить!» «Официант, меня мучает жажда! Красного! Красного мне пожалуйста!»

Тяжело передвигая ослабевшие ноги, Дима сошел со сцены. Сорокаминутный сет вымотал его, выжал, словно бельё в стиралке. Ужин подали прямо в гримёрку – соленья, мясной салат, оленина в горшочке, пирожные с кремом, мягкая булка с хрустящей корочкой. На удивление, этого не хватило, пришлось дозаказать парочку бутербродов с прозрачными ломтиками сала на чёрном хлебе, и попросить чай – простой сладкий чай. 

Второй сет оказался немного проще. Публика разогрелась и не стеснялась проявлять чувства – отбивать такт холёными пальцами, притопывать носками дорогих туфель, улыбаться, покачиваться в такт музыке. Старые рок-хиты заходили чуть хуже, чем ожидал Дима, его собственные песни – сильно лучше, чем он боялся. Возвращение на сцену оказалось успешным и только сейчас сделалось явно, как не хватало забытого кайфа – чувствовать власть над завороженным залом, пить восторг, наслаждаться взглядами. Быть услышанным – ради этого, собственно, и затевается представление.

Сияющий Бронислав аж лоснился от удовольствия, передавая музыканту благодарности публики. И конвертик, в котором лежала розовая купюра – больше, чем договаривались, но вы заслужили, Димитрий. И стопочку медовой настойки – на семи ягодах и десяти травах, уважьте, будьте любезны. И угощение с собой – для вашей любезной супруги. Сладковатый дразнящий вкус удивил, но спиртное и вправду придало сил, распрямило плечи. И до дома Дима дошёл приплясывая, не чувствуя ни ноющего колена, ни привычной боли в спине. И семейной сцены удалось избежать – Лилечка не была избалована подарками, даже в сытые годы по ресторанам не прыгала, и затейливо украшенные пирожные привели ее в полный восторг.

Второе выступление прошло еще лучше первого, и третье оказалось вполне удачным – свободных мест в зале не оставалось. По договоренности с Брониславом Дима играл в пятницы, субботы и подходящие к случаю праздники. Иногда выходил и среди недели, если вдруг приезжали особенные туристы из Москвы, Питера или полузапретной Финляндии – арт-кафе делалось популярным. Выступления проходили по накатанной схеме – молчаливая настороженность, повышение градуса, полный восторг, и официанты, носящиеся по залу с красным вином. Но были и странности – мелкие, но шероховатые, царапающие сознание. Ни молодёжи ни тем паче детей в зале ни разу не появлялось, посетители не встречались ему на улицах и пафосных колье из блестящих, похожих на кровь гранатов, Дима никогда не видал. 

Наконец всё сложилось – во время субботнего сета с музыканта упали очки. Доиграть композицию это не помешало, но взгляд на зал прояснил многое. Кого только здесь не было – гладкокожие усатые накки, рыжие и черно-бурые красавицы кетту, худощавые локки в белых нарядах, отделанных перьями, зубастые злюки хауки, облаченные в сверкающий мех тивисте, заезжие большеглазые гости с серебристыми волосами и острыми кончиками ушей. Не то, чтобы Дима не знал про перевертышей, бок о бок с людьми заселяющих Сердоболь, но ни разу не встречал их в таком количестве. Пару раз случалось подглядеть отражения в витрине, да лепший школьный дружок Микке под страшным секретом показал, как умеет превращаться в лосося. А здесь собрался полный ковен.

Конечно же Бронислав заметил минуту замешательства, конечно же он спросил – не возникает ли у уважаемого музыканта ненужных вопросов, не станет ли он болтать лишнего. Дима трепать языком вовсе не собирался. Он точно знал – ему не поверят, сочтут увиденное чересчур богатой фантазией. Даже милая Ева скажет: папочка, не выдумывай. А ведь он ничего не выдумывает.

За неразговорчивость и деликатность Диме конечно же подняли гонорар. И относиться к нему стали чуть теплее – то один, то другой гость подходили лично поблагодарить за прекрасное выступление. И поинтересоваться, вдруг уважаемый музыкант согласился бы на приватное выступление. Где-нибудь на удаленной мызе, в шхерах или хотя бы на вершине мистической горы Хернямяки? За деньгами, сами понимаете, не постоим… Бронислав быстро прерывал подобные разговоры под самыми пустячными поводами. А на вопрос Димы, почему бы не подзаработать, резюмировал лаконично: съедят. Может и преувеличивал… Проверять не хотелось.

Со временем они с Брониславом не то, что сдружились, но стали неплохими приятелями, всегда находя полчаса поболтать о приятных и несущественных пустяках. Как идут дела в бизнесе, какое меню шеф-повар разработал на Новый год, какую шикарную витрину для цветочного магазина оформила умница Ева, какую беленькую болонку завела Лилечка - прогулки окончательно избавили ее от постинсультной скованности движений. Как он, Дима, мог бы стать знаменитым музыкантом, нашедшим славы и деньжат на подмостках – были ведь шансы, и про песни суровые рокеры завистливо говорили «хитяра! мощь!»… Понимающий Бронислав вздыхал – да, вы имели успех, так жаль, что не смогли продолжать. Но зато у нашей публики вы пользуетесь невероятным успехом! Какое отношение арт-директор имеет к перевертышам всех мастей, Дима так и не понял – человечье обличье было для сдержанного петербуржца естественным и единственным.

Со временем помимо больших концертов появились и приватные – Диму стали приглашать спеть лично для почетного гостя или небольшой дружной компании. От таких выступлений он уставал сильнее обычного, но и зарабатывал не в пример больше. Счастливая Лилечка заказала новый кухонный гарнитур, обзавелась большим телевизором и начала поговаривать о машине. Впервые за время совместной жизни Диму не пилили за его музыку, не обдавали ядом и не устраивали бойкот – только забота, ласка и свежий ужин ожидали его дома… естественно, если он не пытался припрятать заработок и не тратил деньги на пустяки.

В заказе на персональный концерт для молодой девушки на первый взгляд не было ничего сложного. Но заказчик – пожилой суровый накки – объяснил, что дела обстоят безрадостно. Весной его дочь Хильди вместе с сестрой-близнецом Хельгой плескалась в шхерах подле острова Рахкасари. И туда занесло шальной катер. Не заезжих туристов даже – местный рыбак решил полихачить, покрасоваться перед приятелями. На крутом вираже он вылетел на камни – разбился сам и сбил сразу двух тюленей. Хильди получила тяжелые переломы, но искусство подводных целителей залечило их насколько возможно. Хельга на первый взгляд пострадала меньше, однако раны загноились, кости отказались срастаться, и страдалица ушла в жутких мучениях. А Хильди с тех пор не находила себе места, исхудала и перестала есть. Горе высасывало ее изнутри, целители разводили руками и единственным, чего еще не пробовал отчаявшийся отец, оставалась человеческая музыка. Попытаемся? Попытаемся, подтвердил Дима.

Тощая и бледная девушка и вправду выглядела опустошенной. Наверное, раньше она была красива – густые волосы цвета пепла, выразительные глаза, обрамленные веерами ресниц, изящная фигурка. Но щеку пересекал грубый шрам, пальцы левой руки не разжимались, при ходьбе Хильди тяжело опиралась на трость. И тоска, сочащаяся из-под ресниц, казалась весомой, зримой. Девушка еще не пережила потерю. Чем ей поможет музыка?

– Что вам сыграть, милая барышня? – спросил Дима.

– Всё равно что, - ответила Хильди и отвернулась к окну.

Старые рок-хиты оставили девушку равнодушной, и его, Димины, песни не зацепили – тусклые глаза не посветлели, улыбки на бледном лице не появилось. Неужели не выйдет? А если бы здесь была его Ева? Потерявшая близкого человека, изуродованная, отчаявшаяся? Что бы он сыграл, что бы спел, исцеляя раны ее души? 

В свете розовой луны
 Шхеры сонные видны,
 Волны вольные хранят
 Тень тюленя на камнях.

Улетай домой, сова.
 Зайка, глазки закрывай,
 Под корнями прячься, щука.
 Забывая – забывай.

Над горой туман встаёт.
 Зяблик песенку поёт.
 Ночь качает медвежат.
 Жемчуга на мхах лежат.

Щерят скалы острова,
 Вянут горькие слова.
 Не случилось нынче чуда.
 Забывая – забывай.

На мысу истлел костёр,
 Серый ветер стер сестёр.
 Сердце в озере лежит.
 Ярви-ярви, будем жить.

Горе в землю зарывай,
 Да слезами заливай -
 Прорастет к утру рябина.
 Забывая – забывай.

Полный сострадания Дима импровизировал на ходу, придумывая колыбельную для раненого сердца. Он изо всех сил желал утолить печали незнакомки. Он чувствовал, как силы покидают его, кружится голова, ноет в груди, мутится зрение. И все равно допел до конца. И услышал, что девушка плачет.

Мельком глянув на музыканта, Бронислав заторопился к нему с рюмкой медовой настойки, кликнул официанта – еды, скорее. Аромат тушеного мяса пробудил жуткий голод, Дима буквально набросился на горячее. Стало легче. Девушку увели под руки. Пожилой накки проводил дочь и вернулся с благодарностями.

– Она не могла заплакать с того дня, как узнала о смерти сестры. Теперь пойдёт на поправку. Спасибо, Димитрий, я ваш должник.

– Не стоит благодарности. У меня дочка того же возраста, я рад, что вашей Хильди стало легче и от всего сердца желаю ей выздоровления. Она красавица и сильная девочка, всё получится. 

– Надеюсь, что так. Гонорар вы само собой получите весьма щедрый. Но скажите, Димитрий, есть ли у вас проблемы? Беспокоит здоровье, кто-то обидел, не хватает средств на мечту? Вдруг вы хотите чего-то особенного, но не можете обрести?

Озадаченный Дима задумался. Денег ему хватало, здоровье не беспокоило – за год работы он постройнел, окреп и словно бы помолодел – не сильно, но очевидно. Дома тоже все ладилось, Диана родила внучку и примирилась с матерью, Агата с мужем приезжала в гости, Ева кончила Мухинское с красным дипломом. А для души оставалась дворницкая, метла и опавшие листья. 

– Знаете, у меня всё есть. Здоров, обеспечен и благоденствую.

– Так ли и всё? – накки прищурился, в человеческом облике явственно проступил звериный оскал.

– В юности я мечтал, что стану знаменитым музыкантом. Но увы, судьба распорядилась иначе.

– Судьба – уклейка, вильнет хвостом и поди поймай, - фыркнул накки. – Удачи вам, Димитрий и еще раз спасибо.

История с девушкой надолго осталась в памяти – острое сочувствие зацепило. В молодости из впечатления получилась бы рок-баллада, красивая и трагическая. Но сейчас Дима сочинял мало – не хватало ни времени, ни душевных сил. Милая Лилечка всё так же требовала доказательств страстной любви, внучка росла любопытной, славной и очень громкой девчушкой, заказы сыпались один за другим. Музыка же требует одиночества, полного сосредоточения на часы, дни, а то и недели. Дима не мог себе этого позволить. 

Весной стало известно, что в июле Сердоболь станет столицей «Кантеле» - грандиозного музыкального фестиваля. Со всей страны съедутся всевозможные группы, на Певческом поле поставят огромную сцену, ожидаются толпы туристов. «Белый Кречет», «Ёж и ко», «Река Смородина», Анна Ангел, Оппа-па, ЗемляНика – все флаги в гости к Карелии. Разглядывая афишу, Дима вспомнил старых друзей – надо же, Тёма Сыч все еще держит бас, Дроссельмейер стучит как бог, Неле, прекрасная Неле играет на флейте и воздух светлеет от ее трелей. Все преходяще, музыка вечна.

В городе, впрочем, до поры ничего не менялось. Сновали по озеру катера, зазывали туристов торговцы сувенирами, валялись на камушках холеные толстые нерпы. Дима все так же дважды в неделю играл в кафе, пять раз в неделю мел улицы, а по воскресеньям, сказавшись занятым, сидел в дворницкой и шлифовал до блеска новенькую балладу, воображал богатые аранжировки и соло флейты. Он смеялся над собой – накки все-таки покусали, добавили хрупкого волшебства суровым мелодиям. Может и в самом деле мотнуться в Питер при случае, поднять старых знакомых, найти студию, бахнуть сингл?

В начале июля Сердоболь закипел как лохикейто. Номера и даже койки в гостиницах расхватывали втридорога, торговцы сувенирами распродали годовой запас пёстрого хлама, в кафешки стояли очереди, а на улицах стало не протолкнуться. Туристы заполонили город, взыскуя разнообразной музыки и развлечений. Девицы с синими и розовыми волосами, сплошь татуированные, лысые или дредастые парни, хмурые качки, манерные андрогины – кого только ни встретишь… Точь-в-точь как на бессмертных Гауя в девяностом, среди хайрастых любителей свободы и пацифизма. Толпа бодрила, добавляла адреналина – Диме вдруг захотелось надеть рваные джинсы, пацифик и старые фенечки. Но прошлого не вернёшь.

Фестиваль планировался с семнадцатого по девятнадцатое июля. Семнадцатого в десять утра позвонил Бронислав. К нему прибежала Карина, организатор проекта. У «Кантеле» случился форс-мажор, Хэнк Росомахер, хэдлайнер пятницы, перекушал Чивас Ригала, вышел проветриться с балкона второго этажа гостиницы, сломал ногу и к выступлению непригоден. У него часовой сет. Нового музыканта из Питера привезти не успеют. Игранёшь, выручишь людей? Что играть? Ты же музыкант, Дима, ты профессионал и у тебя есть программа. Выстраивай как сумеешь. Двадцать тысяч зрителей в зале и подвести их нельзя. Покажи им, ну!

Нервная Лилечка конечно же разверещалась, предчувствуя недоброе. Даже баснословные деньги за час работы ее не радовали. И Неле, опять она! Тебя ждет эта рыжая стерва, вы заранее сговорились, ты мне изменяешь, да, признавайся немедленно, ты с ней спишь! Нет, родная, я люблю только тебя! Кое-как успокоив жену, Дима вышел из дома. В дворницкой ждал старый-добрый приятель Фендер – что, соскучился по большой сцене? Я тоже. 

Через рамку Дима прошел свободно, охрана не злобствовала, как бывало в громкие девяностые. Суета вокруг сцены ощущалась родной – музыканты настраивали инструменты, разыгрывались, распевались, растягивались, хлопали друг друга по плечам «старик!», «бро!». Воздушная Анна Ангел, разевая дорогой ротик, этажным матом крыла фотографа – «меня нельзя снимать снизу, дебила кусок!». Простецкий Ёж растянулся на скамейке, воспользовавшись минуткой, чтобы подремать перед работой. Чей-то менеджер гнусавил в трубку: Эвиан! Эвиан я сказал, бочковые огурчики и бутерброды с костромским сыром! Корочку срежьте перед подачей!

– Здорово, чувак! Не стареешь ни на день!

Седой как лунь Тёма Сыч совершенно не изменился, разве только лицо сплошь покрылось морщинами, да походка отяжелела. Дима обнялся с приятелем, пихнул в бок худющего как кузнечик, улыбчивого Дроссельмейера, осторожно поцеловал Неле в прохладную щеку – все так же красива, всё то же голубое безумие плещется в бездонных глазах. Если б флейтистка видела хоть что-нибудь кроме музыки, жизнь могла бы сложиться совсем иначе…

– Я ждал твой новый альбом, чувак! – Дроссельмейер был полон энтузиазма. – Ты же гений, в натуре гений! Весь Питер с тебя тащился в девяносто четвертом, кассеты отрывали с руками. Ёж писаться с тобой хотел, Иоланта думала тур по Сибири делать, «Кочубеи» каверов намутили, по сей день крутят, твой «Заложник» все чарты порвал. А тебе небось не отстёгивают.

– Знаешь… я думал, что бездарь. Что не гожусь, не умею и настоящим музыкантом в жизни не стану, - понурился Дима.

– От дурак, ты Ант, всем дуракам дурак. Неле, правда он дурень?

– Правда. А еще гений. Я до сих пор помню каждую твою песню, Ант, дружище. …Мы стоим на перекрестке, разведенные мостами…

Дима отвернулся, ощутив предательскую сырость в уголках глаз. Он не думал, что его музыка спустя столько лет окажется кому-то нужна.

– Отставить сантименты! – скомандовал Тема Сыч. – Мы сессионщиками у Росомахера были, теперь с тобой игранём. Понимаю, что репетируют только трусы, но мы ж вообще не в курсе, что ты сейчас творишь. Айда на сцену, пока народ не чекается! О, узнаю твой Фендер!

Старые песни вспомнились моментально, Тёма Сыч не забыл партии, Дроссельмейер включился на раз, палочки так и летали в тощих руках. Ритм и драйв новой баллады музыканты поймали слёту. Умница Неле тут же придумала восхитительное долгое соло. К Диме вернулся голос – высокий, чистый, рвущийся на свободу. Словно не было долгих лет разлуки, словно снова двадцать и впереди целая жизнь и музыка раскрывает крылья, готовясь взлететь над сценой, над городом, над страной...

Говорливая Карина сдернула его с репетиции. Сунула кучу бумаг на подпись, напомнила, что ничего лишнего со сцены нини, сейчас, знаете ли, не девяностые. 

– Запретили слова нехорошие, – хихикнул на это Тема Сыч

Карина моментально вспыхнула спичкой: 

– Это мне, мне за всё отвечать! Вы, юмористы, уедете в Питер, а меня штрафанут на триста кусков!

– У меня все цензурно, – заверил Дима. – Доверьтесь мне. Когда на сцену? 

– Двадцать тридцать, час с подключкой, за тайминг не выходить, все понятно? 

– Конечно. А еще вы сегодня прекрасно выглядите, вам удивительно к лицу локоны, и косынка в цвет глаз подобрана с большим вкусом.

Довольная Карина зарделась и убежала. Дима улыбнулся – после любимой Лилечки он мог успокоить любую женщину.

Последний час до выхода на сцену запомнился смутно. Сыч предлагал хорошенько дерябнуть, но Дима едва пригубил. Неле льнула к нему с прежней бесцеремонной нежностью, но теперь он понимал – дело в музыке, только в ней. Значит и вправду сделал хорошую вещь… Наш выход!

Дроссельмейер кузнечиком прыгнул за барабаны, Неле в белом порхнула на край сцены, Сыч неторопливо шагнул к басухе. Грянули аплодисменты. Дима на миг отшатнулся, замер, парализованный видом тысячеглазой, орущей, свистящей и хлопающей толпы. Они хотели музыки, жаждали и мечтали. Что ж, получайте! Долгий аккорд, перебор, вступает флейта… Поехали!

Элли, Элли, пойдем со мной, в тайный край бузины и хмеля,
 Элли, Элли, пойдем туда, где колокола немели,
 Где влетали на мель пароходы, серебром играла вода,
 Где эквиски и сид эльфийский, Элли, Элли пойдем туда!

Час на сцене пролетел как один долгий вдох. Дима пел, танцевал, выкрикивал что-то, забывая слова тотчас. И чувствовал – его слышат! Его любят! Ему покоряются тысячи людей, он играет на них словно на струнах Фендера, дарит радость, восторг, творит чудо. Это в его честь танцуют девчонки у сцены, протягивая красивые руки, прыгают и толкаются здоровенные мужики, притопывают и кружатся дети. Это его обнимает светом, это его слова подхватывает флейта, это его лицо смотрит на фестиваль с экрана. Он, простой человек из Сердоболя – музыкант! Профи! Хэдлайнер! У него получилось!!!

– До новых встреч, дорогие, прекрасные зрители! С вами был Дима Ант! Приветствуем нового выступающего – ЗемляНика! Ваши аплодисменты!

Потный, выжатый Дима прижался спиной к холодной стене, его трясло. Сыч подсунул еще коньяку, Неле дала воды, обтерла ему лицо – словно кошка вылизывала котёнка. Дроссельмейер долго моргал, недоумевая – как? Неужели? Правда.

– Ну, чувак, тебе надо в Питер. У меня есть концы, покажу тебя одному продюсеру, запишемся и бахнем хороший сольник. Сингл в студии сделаем, Элли хитяра, взлетит на раз. Даже не сомневайся! Ты лучший!

– Да, да, конечно, – согласился Дима. Он услышал взрыв аплодисментов в зале и осторожно выглянул из-за кулис. Длинноногая фея в микроюбке и сверкающем топике прыгала по сцене, обведенная светом софитов. Дима видел узлы варикозных вен под коленками, целлюлитные бедра, чувствовал острый, едкий запах женского пота. Умцала фонограмма. Зал бесновался. Фея запела:

Розовая зая с синими глазами
 По твоей квартире бегаю босая
 Я тебя спасаю и зависаю
 На флэту-ту-ту-ту…

Повторяйте за мной, любимые, хором! На флэту-ту-ту-ту!

Зал откликнулся: Ту-ту-туууууу! Зрители любили артистку, до безумия, жадно, страстно – точно так же, как парой минут назад любили его.

– После концерта жахнем тусыч в гостинице. Все наши соберутся, и тебе бы туда, возобновить знакомство, напомнить, кто ты есть. Слышишь, Ант? Следующий фест в Твери бахнет, там приличные бабки и хороший состав, давай тебя туда пропихнём. Росомахер достал, он из синей ямы не вылезает. А ты звезда, понимаешь? Звезда!

– Я домой, Сыч, - с трудом произнёс Дима. – Жена ждёт. Завтра поговорим, всё обсудим. Окей?

Не дожидаясь конца концерта, он спустился со сцены и пешком, через парк, отправился к дому. Мусора-то, мусора после фестиваля осталось! Дворники, небось, счастливы, всё это выгребать.

Телефон начал разрываться с восьми утра. Звонили с Ладожской волны и из «Ладога-Сортавала» взять интервью у местного самородка, ставшего звездой фестиваля «Кантеле». Из Петербурга тоже звонили, предлагали концерт. И Сыч уже договорился со студией – приезжай да пишись. И Карина горела желанием пригласить сразу на два проекта – вы харизматичны, талантливы и нравитесь публике, Димитрий! Остается подписать договор и айда в стремена!

Встревоженный Бронислав явился лично, вызвал во двор. Вы сами понимаете, Димитрий, у нас сезон. Я желаю вам самого лучшего, но не могу позволить себе остаться без музыканта на выходные. Так что будьте любезны, предупредите заранее, если решите строить карьеру и покинете город. И в любом случае желаю удачи, я ни минуты не сомневался в вашем таланте.

Дима пообещал позвонить. Он еще не принял решения. Что скажет Лилечка? 

– Любимая, знаешь, мне сделали сказочное предложение, даже несколько. Обещают гастроли, запись альбома, сулят огромные деньги. Съездим к морю, как ты хотела, купим автомобиль, навестим Агату и маму… Я должен согласиться, так ведь? Ради тебя, ради девочек.

– Нет. Нет, не должен, - твёрдо сказала Лилечка и улыбнулась мягким, расплывшимся ртом. Годы не были добры к женщине, но наполнили ее внутренним светом. А Дима не замечал этого, привычно целуя в щечку, оглядывая нестойкие формы, гладя тонкие волосы, выцветшие от времени. И лишь сейчас он увидел, сколько любви в той, что оставалась рядом всю жизнь. Сколько страха – вдруг уйдёт, вдруг бросит ее, такую простую, такую неподходящую, укорит за обман, за жадность, ревность, привязчивость. Вдруг предпочтет ей – музыку.

– Ты хочешь вернуться на сцену? – спросила Лилечка. – Я слышала, вчера был огромный успех.

– Я хочу остаться с тобой, - сказал Дима. – Просто остаться с тобой. И играть свою музыку по субботам в кафе на набережной.

– Тогда сыграй для меня, можно? Я хочу слышать твою новую песню. Как тогда, помнишь?

Дима помнил. Костер на берегу реки, друзья, девушки, танец вокруг огня. И его голос, сплетенный с ветром. И ее глаза – прозрачно-зеленые, чистые, распахнутые навстречу. И мимолетная связь, что скрепила их на всю жизнь.

Он достал из чехла Фендер, подключил инструмент, тронул струны:

 – Элли, Элли, пойдем со мной…