Об ИИ как персонаже

Как я обещал Оксане Тихоновой, несу пост на ее флэшмоб. Честно признаваясь, что вырос этот пост из моего полемического коммента. Коммента примерно о том, что тема ИИ в широком понимании стара как мир. Подозреваю, что примеры разумных или квазиразумных творений человеческого разума можно сыскать еще в античной и раннесредневековой мифологии (да взять хотя бы Галатею греков и Блодьювед валлийцев!) Ну и позже... Голема, скажем, титаном мысли назовешь вряд ли, но что-то он соображал точно. А потом R.U.R., потом Азимов с его тремя законами. Если брать русскоязычную фантастику -- то это и "Свечи перед пультом" АБС, и Кастор, Астор и Стор Ларионовой, и галлюцинирующая МУМ в "Кольце обратного времени" у Снегова, и Ульдструг у  Де-Спиллера... И всё это задолго до ChatGPT и DeepSeek!

Теперь непосредственно "флэшмобное": а что есть у меня?

Вот так, чтобы традиционный ИИ в привычном сейчас воплощении -- такого нет. Но есть две штуки, о которых грех не упомянуть.

Первая -- рассказ "Оксфордская история". Вот в широком смысле там ИИ полным-полно. И это не только и не столько Первый и Второй (корни которых, через Сущностей А и Б Коваленко, надо искать, конечно, в Трурле и Клапауции Лема). Почему "не столько"? Да потому что, не зная их предыстории, ничего "искусственного" в них, пожалуй, и не заметишь (они, кстати, вышли у меня несколько эмпатичнее, чем в первоисточнике, и это еще больше отдалило их от ИИ-стереотипа). Но там важно другое: бОльшую часть времени основные персонажи этого рассказа -- Валентин и Таня -- действуют не как биологические существа и даже не как их аватары в виртуальном мире, а как виртуальные, искусственно созданные слепки их личностей. Искусственные ли это интеллекты? Как я полагаю -- да. Но очень качественные - осознающие себя биологическими существами, не отличающие себя от живых прототипов. Трурлю сотворить такое по силам. :)

— Ну, а теперь что скажешь? — первый гордо посмотрел на второго. — Недурно ведь получилось, правда?

Второй долго молчал, глядя на погасший экран, вновь ставший обычной белой стеной. Потом покачал головой. Наконец, задумчиво произнес:

— Даже очень недурно. Право, ты превзошел сам себя! Только вот скажи-ка, друг мой, что́ ты собираешься делать с этим дальше?

И хитро посмотрел на первого.

Тот недоуменно пожал плечами:

— Да какая разница? Ну, пожалуй, стирать не буду, сохраню. Как-никак, удачный опыт.

Второй вновь покачал головой:

— Неужто трудов своих не жалко? Такую красоту — и в архив?! Слушай, сделай мне хотя бы копии, а?

Первый чуть подумал, потом кивнул. Подошел к своему творению, открыл крышку. И, запустив руку в его внутренности, долго-долго там что-то вращал. Наконец, протянул гостю две бобины магнитной пленки.

— Возьми лучше оригиналы. Не просто так ведь просишь — знаю я тебя! Опять что-нибудь придумал?

Второй рассмеялся:

— Да ничего особенного: запишу всё это им в память. Глядишь, еще и польза выйдет обоим!

А второй пример -- он похитрее. Из "Пути до Африки" -- первой части "Большого путешествия Этайн". Формально -- вообще не об ИИ. Но если подумать -- о явлении, сильно актуализировавшемся именно во времена ИИ, -- об эффекте "зловещей долины". Кто не знает -- это феномен человеческой психики, когда нечто, очень похожее на живое, но отличающееся от живого какой-то мелочью, вызывает у человека-наблюдателя чувство отвращения и даже страха, вплоть до паники. При этом чем сходство с живым больше, тем сильнее эти отвращение и страх проявляются. Помню, в раннем детстве у меня был непреодолимый страх перед говорящими роботами (напомню: в 70-е годы дальше примитивных синтезаторов речи, произносящих заложенные человеком слова, технологии еще не дошли, но в НФ-фильмах уже демонстрировались разумные и квазиразумные машины). Ну и меня пугало, как бездушная бездна притворяется живым человеком.

Неся эту штуку в сеттинг "прогрессорского" раннесредневекового мира, я, конечно, не мог оперировать понятиями ИИ и даже робота. И использовал (может, и притянул за уши) древневаллийский мифологический сюжет -- о короле-великане Бране Благословенном, у которого был волшебный котел, возвращавший к жизни павших воинов. Вот только дар речи к "воскрешенным" не возвращался: воевать они могли, говорить -- нет. Аналог зомби? Прямо не сказано, но допустить возможно. Источник чувства "зловещей долины" при гипотетическом контакте? Уверен, что да.

– Знаете, почтенный мэтр Кай, – призналась в какой-то момент Танька. – Я ведь впервые в жизни столкнулась с настоящим ступором.

– А я подобного насмотрелся вволю, – усмехнулся в ответ бывалый корабельный врач. – Как новых моряков в команду наберут – только и гляди за ними! Славного народа они, видите ли, не боятся – ни морского змея, ни моргенов, ни корабельных хобов. А железа и пара пугаются – и все дружно потом вот такое и говорят: мертвое у них притворилось живым! Я этим страхам даже особое название придумал – знаете какое? Воины Брана Благословенного!

– Брана? – удивленно переспросила Танька. – Но почему?

– Так а помните, великолепная: у короля Брана будто бы был воскресающий котел. Бран еще потом подарил его королю гаэлов...

– Мне мама что-то такое рассказывала... – недоуменно кивнула Танька. – Но при чем тут это?

– А вот при чем, – оживился мэтр Кай. – Предание ведь что говорит? А то, что воины, воскрешенные в котле, так и оставались не совсем живыми. Драться с оружием в руках они могли, но дар речи к ним так и не возвращался. Один мой добрый знакомый, ученый монах из обители Лланиллтид Ваур, полагает даже, что котел возвращал убитым только жизненную силу, но не душу.

Мэтр Кай прервал рассказ, задумчиво прикрыл глаза. А потом, усмехнувшись себе под нос, продолжил:

– Ох уж этот брат Тадейс – умница, каких мало, но упертый на редкость. Бывало, мы спорили ночи напролет – до хрипоты, даже отец приор бранился.

Услышав такое, Танька изрядно удивилась. Лланиллтид Ваур, монастырь святого Ильтида, с незапамятных времен стоявший на побережье Абер-Хенвелена между Нотайсом и Кер-Тафом – он, конечно, был местом знаменитым, но славился все-таки не врачами, а богословами.

– Вы жили в монастыре святого Ильтида? – не утерпев, спросила она.

В ответ мэтр Кай загадочно улыбнулся. А потом пояснил:

– Ну так я же там курс богословия проходил. Целый год учился – как раз перед назначением сюда, на «Дон». Мне ведь обязанности священника тоже приходится исполнять.

Тут уж Танька воззрилась на мэтра Кая с неподдельным изумлением.

– Да вот рукоположили меня на старости лет, – развел руками мэтр Кай. – Всё честь по чести. Сам Надолиг, епископ Пенвро, обряд провел. Ну так а куда было деваться? Морякам же не только тела, но и души врачевать надобно. А разве одно от другого отделишь?

 

* * *

 

Битый час Танька лежала в кровати, тщетно пытаясь погрузиться в положенный послеобеденный сон. Из-за стенки смутно, с трудом пробиваясь сквозь скрип корабельных снастей, доносились девичьи голоса и мелодичные переборы струн: Илет и ее подруги опять устроили посиделки. Звуки, впрочем, были совсем тихими, так что сон не приходил к Таньке совсем по другой причине. Очень уж бурные чувства переполняли ее сейчас.

С одной стороны, Танька искренне радовалась новому знакомству. Мало того, что мэтр Кай оказался отличным врачом и славным человеком, он еще и помнил дедушку Эмриса, даже когда-то был его учеником – это было так неожиданно и так замечательно!

А с другой стороны, из ее головы никак не выходили «воины Брана» – пугающий образ мертвой, косной силы, притворяющейся живой и даже разумной. Как ни странно, страх перед ними оказался Таньке знако́м: он отыскался в ее детских воспоминаниях.

Нет, машин Танька не боялась никогда. Но вот, казалось бы, самая обычная деревянная кукла однажды напугала ее до полусмерти. И кукла та была вовсе не механической! Она не умела ни самостоятельно двигаться, ни закрывать глаза, ни плакать – разве что руки и ноги у куклы были на шарнирах, так что ей можно было придавать разные позы. Впрочем, как раз шарниры-то Таньке страшными и не показались. Наоборот, стоило только стянуть с куклы одежду, обнажив их, как наваждение сразу же отступило.

Потом кукла еще долго пылилась в самом дальнем ящике с игрушками: играть в нее Танька не желала, хотя больше и не боялась. Но, похоже, только сейчас, спустя много лет, ей стало понятно, что́ именно было не так в той игрушке. Лицо! Правильное, соразмерное во всех чертах, оно было искусно вырезано из дерева согласно канонам римской красоты. В довершение всего мастер тщательно его раскрасил, сумев передать и естественный блеск губ, и живой румянец щек. А ярче всего запомнились глаза куклы: сделанные из думнонского фарфора и гленского цветного стекла, они казались совсем настоящими, но странно, неправдоподобно одинаковыми. И, судя по всему, вот эта-то чрезмерная правильность кукольного лица и внушила когда-то ей ужас – пожалуй, даже больший, чем мертвая неподвижность стеклянных глаз.

Случай с куклой, так и не забывшись до конца, со временем отступил в глубины памяти. Однако похожие ощущения, пусть и не такие яркие, Таньке несколько раз доводилось испытывать и позже. Правда, теперь они были связаны уже не с мертвыми предметами, а с живыми существами. Спустя пару лет она повстречала на улице большую белую собаку со странными голубыми, совсем человеческими глазами – и эти глаза потом долго преследовали ее воображение, заставляя вспоминать страшные сказки об оборотнях и заколдованных рыцарях. А уже в Университете после одного из лабораторных занятий перед Танькиным взором несколько дней стояла зловещая беличья лапка с длинными тонкими пальцами, внезапно напомнившими ей человеческие.

Но самое сильное впечатление произвел на нее, конечно, Беорн – саксонский мальчонка-сирота, подобранный ее друзьями в Кер-Тамаре. Нет, его-то как раз Танька не пугалась, да и не было в его внешности ничего страшного или отталкивающего. Наоборот, это Беорн отчаянно испугался Таньки, по неосторожности показавшей ему свои уши. А ведь он, как оказалось, прежде ничего не слышал о сидах, да и своих, саксонских, эльфов представлял себе совсем иначе.

Конечно, ту историю Танька запомнила крепко-накрепко. И, разумеется, была ею сильно огорчена – несмотря на то, что в конце концов сумела с Беорном поладить. А вот причину того испуга она если и понимала, то довольно смутно. «Леди с оленьими ушами», как называл Таньку Беорн, – это звучало скорее забавно, чем страшно.

И вот теперь у нее наконец появилась догадка – малоприятная, но слишком уж похожая на правду. Неужели Танька оказалась для Беорна таким вот «воином Брана»?