"Милая сцена"
Автор: Алекс БрандПрочел пост. Крик души - по сюжету надо в романтику, а я ее терпеть ненавижу. Не люблю, не верю, не хочу. Прочитал - и посочувствовал. А также захотел затеять флешмоб "Милая сцена".
Приглашаются все, кто любит, верит, хочет.
От себя представляю фрагмент. Он - капитан "Кометы". Она - бессмертная амазонка. Одесса, летнее утро, 1984 год.
Вставать не хотелось. Не поворачивая головы, скосил глаза сначала на стенные часы. Шесть двадцать. Посмотрел в другую сторону, в окно. Вовсю льющийся в него утренний свет ехидно подтвердил – часы не врут, капитан. Ухо согрело теплым дыханием.
- Капитан, капитан, улыбнитесь...
Главка мягким движением высвободилась из-под его руки, приподнялась, поворочалась, устраиваясь удобнее. Щека на ладони, глаза поблескивают веселыми синими искорками.
- Только улыбнуться? - прищурился Николай, - а подтянуться?
Он напряг мышцы, с удовольствием ощущая, как они послушно отзываются, наливаются силой.
- Жеребец, - тихо рассмеялась амазонка, погладила по плечу.
Ладонь медленно скользнула по руке ниже... Еще ниже... Он замер. Пальцы слегка ущипнули, рука вернулась обратно. Моряк картинно вздохнул. Облом.
- Так мы еще три дня проведем в постели, - шепнула Главка, - или неделю...
- Или месяц... Тебе этого не хочется? – Николай коснулся губами уха.
Амазонка выгнулась, запрокинула голову, подставляя под ласку шею. И это оказалось ловушкой. Прижала к себе увлекшегося капитана, перевернула его на спину, села, выпрямилась, обхватив бедрами. Легкое летнее покрывало упало с плеч. Николай не отрываясь смотрел на нее снизу вверх. Не «жадным горящим взором». Просто – смотрел.
- Мне хочется, - улыбнулась Главка, - и...
- Что?
- Чувствую, что и тебе тоже, - озорно показала кончик языка.
- Ну вот...
Гладкая кожа под ладонями... Как жаль, что он не поэт, не писатель, не аэд. Вспомнился тот, бухой вдрабадан, две тысячи лет назад. Главка поведала, как он ее воспел одной темной сирийской ночкой у лагерного костра. Утром увидел глаза амазонки при свете солнца. Тогда и прозвучало - Кюанопис... Как была, обнаженная, вышла на середину комнаты, и все показала в лицах, с декламацией. Николай не знал, смеяться или устроить «сцену ревности». В итоге оба выбрали первое – и в который раз исчезли из этого мира. А когда вернулись...
Полумрак комнаты, ломкие блики ночного света на стекле и хрустале, бурное дыхание, жаркий шепот в лицо...
- Жаль, что этот аэд мне не попался...
- Почему?
- Я бы его...
- Что?
- Ну-у... Ишь, «стрела Эрота в бутон благоуханный» и «Зевесов перун, подъятый яро...»
- Это просто веселая песня, мореход. Я таких много знаю. Хочешь?
- Хочу!
- Тогда налей нам еще вина.
И снова... И еще... И опять... Понимал, что поступает по-ребячески, желая «впечатлить» и «соответствовать». Насмешливый внутренний голос говорил – кого ты хочешь затмить собой, Мелентьев, и скольких? Одна подушка на двоих, покрывало отброшено на пол. Их первый день? Второй? Третий? День? Ночь? Кто знает... Тихий шепот. Не воюй с прошлым, Ник. Здесь и сейчас, завтра, послезавтра и дальше – ты. Я. Мы. И только это важно. Иди ко мне...
- Подъем, капитан!
Главка шлепнула его по груди и слегка впилась в кожу ногтями. Не любовной игрой. Подъем! Нас ждут великие дела.
Завтрак готовили вместе. Первый за все время. Хвала богам (уже успел подцепить выражение у ребят) заранее забил холодильник. Терять время на готовку не хотелось. Чай, кофе, «пепси», фрукты, сладости. Все на бегу, все по-быстрому – и снова... И еще... И опять...
Мыслишку о том, что Главка заметит сноровку в приготовлении завтрака на двоих, прогнал уже без труда. Ну и заметит, нам что теперь, не есть? На обоих напал зверский аппетит, что неудивительно.
Каждому по горячему бутерброду из половины батона. Масло, сыр, сверху еще и колбаса. Все украшено веточками зелени. По большой фарфоровой кружке с крепким сладким кофе. Тарелка слоеных пирожных.
- А рафинад есть? - Главка поискала глазами.
- Рафинад? - переспросил Николай и потянулся к сахарнице, - вот же. Тебе мало в кофе? Давай положу.
- С кофе все в порядке, - в подтверждение богиня отпила глоток и простодушно зажмурилась от удовольствия, - вкусно!
Открыла глаза.
- Рафинад был первым, что я здесь попробовала, - объяснила она, - очень понравился. Пошла тогда в гастроном и купила целую коробку.
Николай представил себе эту картину и рассмеялся.
- Извини, но не подумал, - почесал затылок, - возьмем по дороге где-нибудь?
- Переживу, - произнесла Главка, дожевывая бутерброд и посмотрев на часы, - мы не опаздываем? Я посуду вымою.
- Э... – привстал было капитан, - я сам...
Амазонка только отмахнулась, быстро собирая со стола чашки, тарелки, блюдца, ложечки. Пустой пифос, кратер для смешивания вина, две чаши, дискос, потерион...
- Главка... – негромко позвал Николай.
Она повернула к нему голову.
- Не забирай, - он показал на пифос и остальное, принесенное ею из дома, - оставь. Можно?
Главка молча кивнула, пряча улыбку. Угадал. Они и сама хотела.
- А это?
Приподняла край короткой полупрозрачной эксомиды.
- И это. И вообще...
Оставайся у меня жить, чуть не сказал вслух. Здесь теперь твой дом. Если хочешь... Не решился. Еще не сейчас. Не торопи.
- Все будет, - Главка склонилась, глаза в глаза, кончики пальцев погладили щеку, - а сейчас нам пора, мой мореход.
Боже, почти со страхом подумал Николай. Если она пропадет, уйдет, исчезнет... Я же больше никогда даже посмотреть не смогу на другую женщину... Терпи. Быть с богиней – суровая судьба, в которой счастье совсем не гарантировано. Тебя честно предупреждали. Струсил, Мелентьев? Ну, тогда беги.
- Да, пора, - улыбнулся он, - готова?
- Только посуду домою, - кивнула амазонка, - а ты одевайся.
- И тебе надо бы, - картинно вздохнул капитан, - а жаль... Знаешь, что подумал?
- Что?
- Ведь ты так ходила, ну... У себя, когда...
Главка рассмеялась.
- Я еще и не так ходила, - подбросила пифос, тяжелый сосуд взлетел к потолку, беззвучно упал на не глядя подставленную ладонь, - помнишь, на «Роданфе», поход на Крит?
Не только объятия, не только страсть. Все эти три дня амазонка рассказывала. В который раз... И просила, чтобы рассказывал он. Жизнь за жизнь.
- Такое не забудешь, как и все остальное, - проворчал Николай, - тебе шестнадцать, ты голая, и на тебя пялится полсотни здоровых голодных мужиков...
Богиня расхохоталась.
- Все было не совсем так, о ревнивец. Нас было десять, и не было там полусотни.
- Угу, - не сдавался «ревнивец», - Кинесий с Хремилом стоят как минимум двадцати, ну и Ликон сверху сойдет за десяток.
- И ни один из них, а также и остальных, нас бы даже пальцем не тронул, - успокоила Главка, - а что смотрели... Таков был мир, и таковы были мы в этом мире.
Николай мысленно вздохнул, в очередной раз сказал себе – привыкай, милый. Тебя предупреждали. Главка поверила тебе. Поверила, что может рассказать все, и ты выдержишь. Не испугаешься, не сбежишь.
Когда он в первый раз попал в мир под двумя лунами, в пещерный дворец его владычицы, сначала испытал восторг. Совсем, как Риф с Юлькой. Но вскоре, как и они, заметил в его обстановке руку мужчины. История трагедии двоих. Той, которая полюбила и не хотела быть одна. Того, кто днем не знал, кем становится ночью и куда уходит. Странная, невозможная жизнь вдвоем. Потом старость, болезнь. Смерть. Снова одиночество. Страшная судьба. Николай ненавидел себя, слыша из темной глубины шепот ревности. Главка ничем не могла помочь. Справиться он должен сам – и остаться. Или не справиться – и уйти.
- Я могла солгать, не рассказывать, - шептала Главка в ночной тьме, - ты бы никогда не узнал правду. О Прохоре, о Мурчаке, об остальных. И ведь есть те, о которых я не рассскажу просто потому, что они этого не заслуживают.
- Три гоплита...
- И они тоже... Хочешь узнать их имена?
- Не хочу.
- Я их и не помню.
- Спасибо тебе.
- За что?
- За то, что не щадишь.
- Ты мой мужчина, я не унижу тебя жалостью и ложью.
- Ты...
- Что?
- Не знаю. Не умею сказать... Впервые – не умею. Скажи... Прохор...
Молчание. Блеск глаз в темноте. Голова на плече.
- Ты рассказывала ему, так, как мне?
- Нет.
- Почему?
- Я пыталась, но...
- Что?
- Думаю, ему было неинтересно. Или не хотел правды. А скорее всего... Он не вполне понимал, кто я и откуда. Почему в своих снах он оказывается у меня. Я старалась объяснить, но он и не пытался ничего понять. Быстро уставал от этого.
Николай глубоко вздохнул и погладил ее по голове, расправил спутавшиеся волосы.
- Иногда он злился на меня. Однажды оскорбил и ударил. Ш-ш-ш, не надо...
Теплая ладонь накрыла сжавшийся кулак.
- Ему было со мной нелегко.
- А тебе?
- И мне. Но я не хотела быть одна... И я любила его, даже хотела родить ребенка. Когда он умирал, попыталась забрать его к себе. Думала, что...
- Останется с тобой навсегда?
- Но не смогла. Не сумела. Оказалась слабой. Знаешь...
- Что?
- Может, это рок. Ведь если бы получилось, мы бы не встретились.
- Хочешь правду?
- Только правду.
- Если это рок, то я бы хотел поблагодарить его.
- Его не благодарят. Его принимают.
- Принимаю.
- И я.
Они не щадили друг друга. Потом Николай осознает, казалось бы, невероятное – ни разу не прозвучало «я тебя люблю». Даже в самые нежные, самые сокровенные моменты – не прозвучало. Не нужно. Вместо романтических слов – испытание прошлым. Испытание чувства на излом, на разрыв. Усмешка на губах при мыслях о Рифе с Юлькой. Вам легко, ребята. Вам не нужно бороться с грязной темнотой внутри себя.
Мурчак... Вот ведь сука судьба... Когда узнал, как Главка увела его в гостиничный номер... Точнее, позволила увести себя туда... Скрипнул зубами. Это уже слишком. Одно дело слушать истории, которым две тысячи лет. В конце концов, кости тех гоплитов давно рассыпались прахом, что ему в них... Прохор? Больнее, но все еще терпимо. И его тоже нет. А этот...
- Можно спросить?
- Все, что хочешь.
- После выступления... Он подошел к тебе, и вы отошли в сторону.
- Я заметила, как изменилось твое лицо. Как напряглась Юлька. Как недобро посмотрел Риф. Не на Мурчака – на меня.
- А я ничего не замечал. Смотрел на тебя.
- Хочешь узнать, о чем мы говорили?
- Да.
- Он не сказал, что все понял обо мне. Не звал на свидание. Не признавался в любви.
- Что же тогда?
- Серафима, его жена, больна. Он просто попросил исцелить ее.
- Ох ты... А точно, бледная, тонкая, прозрачная...
- Я честно сказала – не могу. Не в моих силах. Я не та богиня, за которую он меня принял.
- Прости.
- За что?
- Я подумал именно о том, чего не было. Свидание, любовь, все это... Я не бог.
- Ты – человек.
Тогда же узнал, откуда у Главки шикарные вещи и дорогущие японские духи. Просто, наконец, оба расслабились после самого трудного, и пошел треп. Изумленно раскрытые глаза и отвисшая челюсть. Все оказалось элементарным – и совершенно безумным. Японские вещи у амазонки – из Японии. Как ты там оказалась?!
- Мы там были вместе. Риф, Инна и Юлька. Прошли дромосом, коридором между мирами.
- Можно я закурю?
- И мне дай.
- Не дам.
Рассказ, начавшись с «трепа о шмотках» и смеха над его подозрением, что духи с сумочкой подарил Мурчак... Продолжился так, что Николай выкурил не одну сигарету, не две или три. Много.
- Ты обещал хранить тайны, которые узнаешь.
- Хочешь, чтобы я повторил обещание?
- Нет.
- Риф тоже так сказал. Он разрешил рассказать мне?
- Да. Ты или наш и знаешь все, или не знаешь – и тогда ты чужой.
Риф и Юлька. Школьники. Подростки шестнадцати и пятнадцати лет – убили пятерых. Из них четверых в Японии, сожгли заживо. Есть еще шестой, его убила Главка.
- И родители знают?
- Да. Мать Рифа...
- Знаю, кто она. Знаю, кто отец Юльки. Представляю, что они со мной сделают, если..
- И что с тобой сделаю я...
- Об этом Риф тоже предупредил. Ты отомстишь за них. Они отомстят за тебя.
- Мы верим тебе. Но сказать это – должны.
- Понимаю. Клятвы и обещания давать не буду.
- И не нужно.
- Дзюнко... Какие же нелюди...
- Они мертвы, а она жива и в порядке. Все так, как должно быть.
- И эти, из Хаузера... Было много в газетах.
- Мы читали.
- Потом как отрезало. Надеюсь, и остальные подохнут в тюрьме.
- В Египте таких называли «живые убитые». Те, кто еще ходит, но уже мертв.
- Как это верно...
- И хватит тогда о них. Вино еще осталось?
- Сбегаю в гастроном, тут ночной есть.
- Фу. Лучше так... Опа!
- Богиня!
- Подожди, я сама открою.
- А я смешаю!
После мрака и смерти – свет и жизнь. После ночи – утро.