Двадцать шестой, восьмое июля

- Платон, ты хочешь поехать на пляж?

- Дааааа!

- Платон, - удивлённо восклицаю я, - да ты, никак, выучился разговаривать по-человечески!

Моя подруга улыбается. Платон её сын, в сентябре ему исполнится два года. Он весёлый кареглазый крепыш, упорно и жизнерадостно отстаивающий всё, что ему дорого. Я смотрю, как он бегает по красивому, почти белого цвета пляжу, как внезапно падает лицом вниз, хохочет и возит лицом по песку, потому что песок тёплый и мягкий.  Как пытается забраться в воду, как загружает песком свой огромный разноцветный самосвал. 

- Платон, побежишь босиком?

- Да, мама!

- Да это же целая фраза! - бурно радуется подруга. - Это он при тебе так старается, первый раз с ним такое. 

Платон радуется вместе с нами, и теперь весь день мы будем слышать «Да, мама!» в ответ на каждый вопрос. Разумеется, даже на те вопросы, которые адресованы не ему. 

Я смотрю на свою подругу. Она говорит о том, что её тревожит, а что радует, что пугает, а что приносит вдохновение. Она такая живая. Она повторяет, что всё ещё любит, где-то в уголочке своей души, папу Платона. Я смотрю на неё и думаю: какая же ты красивая. Я говорю: невозможность любить убивает душу. Да, немедленно откликается она. Я люблю их всех, говорит она, и перечисляет мужчин, из-за которых столько переживала и плакала. 

Мы едем домой, по дороге встречаем старшего брата Платона, который возвращается с занятий. Он идёт дальше с нами, они с Платоном смеются, Платон пытается что-то объяснить, но его человеческий язык пока несовершенен. Дома Платон показывает мне все свои машинки, ловит в мамином стакане лимон, пробует его и, обиженно скривившись, несёт в мусорное ведро. Потом тут же забывает о лимоне, залезает на кухонный стол, потом на подоконник, восхищённо глазеет в окно, что-то отрывисто говорит на своём детском языке, но я его совсем не понимаю. 

- Я пока не понимаю, что ты говоришь, - отвечаю я. - Учись говорить по-человечески!

Платон смеётся, опять бежит играть. Подруга рассказывает грустное:  про своих родных, про ссоры и размолвки, про то, что сказал им с мужем семейный терапевт. Я слушаю её и думаю: вот бы ты позволила жениться на себе кому-нибудь, кто умеет любить так же, как ты, и хочет любить именно тебя. Вот бы он настаивал на этом так же, как Платон настаивает на том, что ему срочно нужен лимон из маминого стакана. 

Мне повезло. Я встретила человека, который настаивает на том, что любит именно меня. Это очень странно, но, похоже, это правда. 

Недавно я поняла, что тоже люблю его. Потом долго плакала от огромного, непереносимо прекрасного ощущения внутри. У меня только один раз в жизни было такое - когда родился мой собственный сын. 

Мой собственный сын в этот самый момент наверняка ворчит на своего отца, потому что тот не разрешает ему, после операции по коррекции зрения, играть в приставку. Я почти слышу, как он преувеличенно-возмущённо восклицает: «Ничего нельзя! Ничего!!!» Художественная декламация ему всегда удавалась. Папа вздыхает, но остаётся непреклонен. «Нельзя сейчас играть, зайчик. Можно смотреть мультики на большом экране и собирать лего. Играть в приставку доктор пока запретил».

Он очень любит нашего сына. 

Я очень люблю своего человека, своего сына, свою подругу, а когда смотрю на носящегося по дому счастливого Платона, начинаю любить вообще всех людей. 

Любить - это счастье, которое делает душу живой. 

Когда Платон понимает, что его старший брат идёт меня провожать, он кривится, как от лимона, и готовится расплакаться.

- Он скоро вернётся, - говорю я. - Совсем скоро!

Платон плачет. Он пока не очень понимает, что такое «скоро», и к тому же очень устал. Я желаю доброй ночи ему, своей подруге, а чуть позже - и её старшему сыну. 

Я еду в автобусе и смотрю на красивый розовый закат над шоссе. Мой человек присылает мне видео, в котором красивая девушка в розовом платье танцует с тем, кого любит. 

Доброй ночи, мир. Доброй ночи, люди. 

Доброй ночи, ночной дождь за окном.