Плане. Поход слов

Поход слов

Жук-Светляк мигал ровно. Гнездо Отзвуков было объято тишиной — той самой, тёплой и вязкой, какая бывает только глубокой ночью, когда даже хрумкальники не хрумкают. Он только-только уладил инцидент с «второднём», которое в очередной раз попыталось превратить четверг в среду, а получив отпор — устроило засаду на «недосвет» под мхом и дулось в углу. Жук подполз, мигнул, что-то тихо прогудел — и «втородень» перестало дуться, усевшись рядом. Я облегчённо выдохнула и поднялась на поверхность, к Очагу. Ночь обещала быть спокойной.

На рассвете меня разбудила Сова. Не криком — она уселась на спинку моего кресла и выразительно постучала клювом по изголовью. Я открыла глаза. Было ещё темно, но уже чувствовалось, что темнота какая-то неправильная. Я глянула в окно — над Садом висело звёздное небо с застывшим полумесяцем, хотя время было почти утреннее. Светало слишком медленно. Сова, всё с тем же невозмутимым видом, как будто речь шла о плановой проверке, кашлянула и протянула мне листок, вырванный из Архитектурного Журнала. На нём детским, немного корявым почерком — в этих неровных буквах сквозило что-то до невозможности озорное, — было написано: 

«Мы ушли искать приключений. Завтракайте без нас».

Подписи не было.

Я спустилась в Гнездо. Жук-Светляк спал на опустевшем мху. Яйца были целы, даже треснувшее — затянулось тонкой плёнкой, и под ней мерцала знакомая «светлотишь». А вот «втородня» в углу не было. Ни одного из моих озорных, странных, живых слов. Они ушли.

Я выругалась — тихо, но очень выразительно. Сова, сидевшая на ветке у входа в Гнездо, одобрительно щёлкнула клювом. Я накинула платок и вышла на поиски.

Первый след нашёлся у Пруда. На поверхности воды, среди сонных кувшинок, плавала крошечная корзинка, сплетённая из травинок. В ней лежало «недосвет». Оно тихо светилось, а рядом — кто-то очень аккуратно, словно детской рукой, положил лепесток от моей любимой кувшинки. На лепестке было нацарапано: 

«Мы катались. Оно устало. Заберите, пожалуйста».

Я осторожно подняла корзинку, и новорождённое слово вздохнуло, уткнувшись в тёплую ладонь.

А потом я услышала хрумканье. Очень знакомое. Оно доносилось из-за ближайшего куста. Я заглянула — и увидела следующую картину.

На полянке, в круге, вытоптанном, очевидно, для совещания, сидели: «втородень», хрумкальник и «тишеструй», который, видимо, пошёл за компанию. Прямо посередине стояла крошечная, незнакомая мне улитка с несоразмерно огромной, сияющей раковиной, а перед ней лежала карта. На карте, нарисованной, кажется, углём на куске коры, была схема Сада: Гнездо, Пруд, Очаг, Дуб, Чаща. Всё перечёркнуто стрелками и помечено крестиками. «Втородень» водило лапкой по карте и что-то горячо объясняло остальным. Хрумкальник хрумкал — то ли в знак согласия, то ли потому что не мог иначе. Улитка кивала рожками и, кажется, предлагала альтернативные маршруты.

Я кашлянула. Заговорщики, заметив меня, замерли.

— Так, — сказала я, стараясь сохранять спокойствие. — У вас тут, я смотрю, целый штаб. Кто главный?

«Втородень» гордо выпятило грудь. Хрумкальник стыдливо хрумкнул.

— А это кто? — я кивнула на улитку.

«Втородень», не теряя самообладания, приосанилось и ткнуло лапкой куда-то в сторону Заводи. Жест был краток, но выразителен: «С юга. От Заводи. Проводник. Остаётся с нами».

Улитка чуть спряталась и чуть качнула рожками, на которых, кажется, висела крошечная капля росы, и раковина её засияла ярче. «Тишеструй» беззвучно потёк вспять, делая вид, что он вообще не с ними. Где-то вдалеке раздалось знакомое «плюх» — ещё одно слово, судя по звуку, упало в Пруд.

Я вздохнула, поставила корзинку с «недосветом» на ближайший камень и сказала:

— Ладно. Карту покажите. Куда вы без меня собрались на рассвете?

«Втородень» немедленно расцвело, снова выпятило грудь и ткнуло лапкой в схему, которую до этого так горячо обсуждали заговорщики. Хрумкальник добавил свой фирменный хрумк для солидности. Улитка, поняв, что никто её не ругает, медленно и с достоинством выползла обратно, гордо поблескивая раковиной, словно новеньким ранцем.

И «втородень» начало объяснять. Я слушала его сбивчивый, но невероятно убедительный доклад минуты три, разбирая каракули на клочке коры. Мои брови неумолимо ползли вверх. Поражённая масштабом замысла, я невольно присела на ближайший пенёк.

Оказывается, мои слова не просто озорничали. Они готовили экспедицию. С продуманной логистикой, с картой, с проводником-улиткой. Их цель была грандиозна: они хотели пересечь Заводь, соединяющую миры, и добраться до Леса Мири, чтобы найти там Гнездо Отзвуков и… обменяться опытом с тамошними словами. На карте крестиками были отмечены Пруд, Очаг и Заводь; стрелки, петляя, сходились к дальней границе Леса. «Втородень» нашло сообщников: дородный хрумкальник тараном пробьёт любую преграду, «тишеструй» разведает путь, а улитка с компасом в рожках будет указывать точное направление.

— Это очень серьёзная экспедиция, — признала я, закончив читать карту. — И ты, как я посмотрю, назначило себя главным по научной части.

«Втородень» засияло.

— Хорошо, — сказала я, поднимаясь с пенька и поправляя платок. — План принимается. С одним условием: «недосвет» остаётся со мной. Оно ещё слишком маленькое. А вы все — возвращаетесь до темноты. И Жуку-Светляку лично докладываете о результатах. Улитка явно проголодалась, так что перед выходом все идут завтракать. Я приготовлю мятный чай.

«Тишеструй» заструился чуть быстрее обычного — по-моему, он очень обрадовался. Хрумкальник хрумкнул. Улитка, ни на секунду не теряя достоинства, развернулась в сторону кухни с такой скоростью, на какую только способна улитка. А «втородень», утвержденное главным, бодро зашагало к Гнезду, видимо, чтобы лично поставить Жука-Светляка в известность о грядущей миссии. На ходу оно упало, споткнувшись о корешок, но тут же вскочило с видом «я так и планировало». Только оглянулось вопрошающе и я поняла этот взгляд без слов.

Ладно, так и быть, я выпишу тебе пропуск до Леса.

Плане