Жвачка в волосах

Сердце разрывает грудак, дыхание отнимает,

Раньше я игнорировал сей факт, а сейчас понимаю,

Что возвращать человека, который причинил тебе травму,

Это то же самое, что срывать струп с незажившей на теле раны.

И вот тревога опять меня накрывает, словно я и не покидал тогда это состояние…

Моя комнатушка в общаге, чемодан с вещами и вина за то, что я опять уезжаю,

Ведь ты ранила меня и ты это знаешь,

На поверхности барин я, а внутри – трещит мой фундамент.

Я твой Маяковский, а ты моя Полонская, которая ради меня так и не бросила театр,

И ты всегда была где-то рядом, но была ли моей когда-то? Вряд-ли! 

И меня больше не отвлекают пробежки в парке,

“Я в порядке, только вот сердечко давит!”

Ничего, лаботомия в голове обеспечила порядок!

“Аве Мария!” – и мы снова рядом!

Только вот странное послевкусие от этого маскотного кляра, – кот был явно не в курсе, что слопал исконного яда.

Но это ладно, ведь твоя улыбка стоит миллиардов римских развалин,

Ради тебя я их даже по порядку и смыслу расставил,

Вот только каждый гладиатор знает, что после мгновения славы его снова связали цепями,

Ведь свобода дана лишь тем, кто свою судьбу самостоятельно решает!

А ты стерпи ещё пару ударов кнутом! 

Она погуляла и вернулась домой,

И плевать что ты прикрываешь подушкой лицо,

Выпусти все и прими нужный исход:

Ты сам виноват, что был простодушным ослом,

Она не при делах, что нашла недостающее в другом.

Вытри слёзы плечом и прильни к ней как попавший в бурю корабль, 

Ведь только она тебя поймёт и не нужны никакие группы захвата:

“Я – игрушка, которую тебе подарила мама: утопи меня в ванной, кинь в вольер к собакам, а наигравшись с волосами оставь меня смело под диваном, ведь я всегда буду бессменным Кеном, а ты всегда будешь неизменной Барби!

Ведь я не требую большего, только лучик надежды, и ты это знаешь!

Так что хватит осторожности, гладь против шерсти, я все равно не кусаюсь! 

И я ни перед кем не унижаюсь, паллетами клянусь я за себя непременно постою!

Но я подсажен на твою жалость, поэтому под тебя я мгновенно прогнусь!

И не потеряет свой вкус наш клубничный чупа-чупс, необразованный ты болван!

Ведь я как всегда к этой двери примчусь,

И брошусь к ее расцелованным каблукам.”

…Все это было как будто вчера:

Я прибыл захлюпаный на вокзал,

Зная, что туда не вернусь никогда,

И я был готов себя потерять, как и восемь месяцев назад:

Тогда я остался лежать плашмя, а не пошёл закрывать свой гештальт.

Однако чего ещё ждать от того, кто привык за буйки заплывать?

Я пёр напролом, пока переть стало не с руки, да и куда?

“Дороги дальше нет”, – гласила надпись возле горного села,

А я бы продолжал свой бег, не торчи с моей спины огромная стрела.

И я много переживал, все пережевал,

Ведь я не ожидал, что для меня ты остаёшься жива.

Мне правда было жаль вспоминать про тебя, милая,

Своим же возвращением ты проколола меня вилами,

И мы не ходили могилами, но были избраны высшими силами,

Но боюсь что было бы, не сделай я нужные выводы.

Память о тебе как жвачка в волосах, так будет всегда,

Только исчезай-ка навсегда, сделай это для себя,

Ведь я не хочу больше вспоминать твой задумчивый взгляд,

И не серчай ты сейчас, что я выношу наш общак,

Ведь человек держащий в себе весь шлак не умеет по-настоящему прощать,

А я не хочу на тебя обиду держать,

И я признаю что я тоже косячный чудак,

Который захочет об этом всём рассказать.

Просто иначе никак: я отказываюсь хранить свои травмы как клад,

Лучше я обработаю рану сейчас, чем буду ждать воспаления очаг.

Ведь я не хочу всё вот так: при упоминании тебя страдать от панических атак.

Поэтому стихов я напишу ещё практически склад, чтобы эту картину в конце мне понять,

Если же хочешь за этим понаблюдать, то пожалуйста, побалуй себя!

Кому неприятно читать, что ты кому-то в душу запала вот так?

Не буду врать, ведь шапка сгорит на раз-два, я лучше использую этот миг, чтобы сказать свои последние слова:

Вселенной больше нет и она уже не вернётся никогда,

Но я говорю о ней зачем-то здесь, а значит она где-то остаётся жива.

Как жвачка в твоих волосах…