Зарисовка к персонажу "Покровителя" - Яр Велесович.

Друзья, сегодня я хочу поделиться с вами особенной зарисовкой.

Это — тихий фрагмент памяти, который многое объясняет о том, кем стал мой герой и почему он так держится за то, во что верит.

Чтобы прочувствовать атмосферу полностью, я предлагаю вам читать её под песню Borystas — «Ангел». Только представьте: это не обращение к ангелу в привычном смысле. Это разговор с покровителем. С тем единственным, кто у него остался.

Включайте музыку. Погружайтесь  

И если после прочтения вам захочется что-то сказать — не молчите :)

"Первый мёд.

С самого утра в княжеских палатах стояла непривычная тишина. Слуги ходили бесшумно, опустив глаза и не смея поднять их на маленького княжича. Яр, шести лет, сидел на лавке у холодного очага и смотрел в одну точку. Он уже знал, что его мать погибла.

Всеволод ушёл в поход две недели назад — не воевать, а договариваться. К северным рубежам прибыли послы от варяжского конунга, того самого, что искал союза с Русью и предлагал свои драккары в обмен на серебро и право проходить по речным путям. Это был хороший договор, выгодный для обоих: варяги получали доступ к торговым путям «из варяг в греки», а Велесовичи — боеспособную наёмную силу для защиты границ. Но среди варягов не было единства. Одни хотели мира и торговли, другие — добычи и новых земель, и слухи о том, что не все конунги согласны с этим союзом, долетали до Ладоги уже давно. Несмотря на это, всё должно было пройти мирно: смотр кораблей, обмен дарами, клятвы. Всё, что нужно для подтверждения договора.

И всё же на смотре что-то пошло не так. Флот, выстроенный для показа мощи, попал в сильное течение у выхода из залива — ветер переменился, и драккары понесло к балтийским рубежам, в воды, где хозяйничали балты. Те приняли корабли за вторжение и ударили без предупреждения. Их ладьи вынырнули из тумана, и первый же абордажный крюк впился в борт «Северного Вепря» — того самого драккара, что шёл впереди и вёз князя с женой. Всеволод рубился в первых рядах, но врагов было слишком много. Рогнеда, прикрывая спину мужа и раненых варягов, приняла удар, который предназначался не ей. Балтийская стрела вошла под левую лопатку. Она упала на колени, и Всеволод, прорвавшись к ней, подхватил жену на руки. Он держал её, пока она дышала, и ничем не мог помочь. Она попросила только об одном: «Не рассказывай Яру, как это произошло. Он ещё слишком мал, будет винить во всём тебя… Я хочу, чтобы он любил тебя, как я люблю».

И Всеволод не сказал.

Яр вырос, не зная, как умирала его мать. Но сейчас ему было шесть. Он сидел у очага и ждал отца.

Дверь отворилась, но вошёл не Всеволод. Велимир, младший брат князя, шагнул через порог и, не спрашивая разрешения, опустился на лавку рядом с племянником.

— Ты теперь один, Яр, — сказал он негромко, без притворной скорби. — Матери больше нет. Отец твой скоро уйдёт. И пока он воюет и заключает союзы, ты должен учиться быть сильным. Учиться слушать тех, кто рядом. Когда ты станешь князем, тебе понадобятся не только меч и покровитель. — Он помедлил, а затем крепко взял его ладошку. — Тебе понадобятся верные люди. Я стану одним из них.

Яр молчал. Он не понимал половины сказанного, но чувствовал: в этих словах есть что-то неправильное. Что-то, от чего хотелось отдёрнуть руку и уйти. Но он не ушёл. Он сидел, глядя в пустой очаг, и слушал, как дядя говорит о долге, о роде, о том, что наследник должен быть послушным и доверять старшим. Велимир говорил долго, и голос его становился всё мягче, всё вкрадчивее, обволакивая, как тёплый плащ в холодную ночь. А потом дверь снова отворилась.

Всеволод стоял на пороге. Он был в дорожном плаще, покрытом пылью и солью, и на лице его, осунувшемся и тёмном от горя, читалось такое выражение, что Велимир осёкся на полуслове. Князь не кричал. Он просто посмотрел на брата — долгим, тяжёлым взглядом, от которого тот поднялся и, не говоря ни слова, вышел.

Затем Всеволод опустился перед сыном на корточки. От него пахло дорогой, солью и горем, но голос был твёрд, как сталь клинка.

— Сын мой, не слушай его, — сказал князь.

Он взял ребёнка за руку — тёплую, ещё не знавшую рукояти меча — и вывел из пустого зала. Во дворе пахло осенью, сырой землёй и дымом. Отец остановился и снова присел перед ним, заглядывая в глаза.

— Твоя жизнь больше не будет прежней, — сказал он тихо. — Ты — наследник. И с сегодняшнего дня мир будет смотреть на тебя иначе. Тебе придётся стать сильнее и осторожнее, чем ты есть. Твой долг перед родом теперь — всё, что у тебя есть.

Всеволод помолчал, и в его взгляде мелькнуло что-то тяжёлое, давно решённое.

— Я должен отомстить за твою мать. И я уйду в долгий поход. Очень долгий.

Яр вздрогнул. Он ещё не понимал до конца, что все это значит, но холод, пробежавший по спине, уже сказал ему больше любых слов. Всеволод заметил это и сжал его руку крепче.

— Сын, при дворе больше не будет защиты, — продолжил он. — Я не смогу быть рядом. И вокруг тебя будут люди, которые присягнут тебе на верность. Но… не все из них будут верны. — Князь взял его вторую ладошку и сжал теперь обе его руки в своих, а затем взглянул на него своими ярко-голубыми глазами и произнёс серьёзно: — Ты должен научиться видеть их насквозь. И ты должен выдержать.

Он замолчал на мгновение, словно решая, стоит ли говорить то, что собирался. Затем продолжил — тише, но с какой-то особенной, непоколебимой уверенностью.

— Единственный, кто никогда не предаст тебя, — это покровитель рода. Твой мишка. — Яр в ответ на его слова впервые за весь этот долгий и мучительный день позволил себе искренне улыбнуться. Всеволод продолжил: — Он будет приходить к тебе во снах. И если он станет являться часто — знай: он желает, чтобы ты принял его. В такие дни принеси ему дикого мёда. Он любит мёд. Я сам приносил ему такой, когда был мальчишкой.

Он снова сжал руки сына, и в этом движении было столько сдержанной, суровой нежности, сколько мог вместить в себя этот человек.

— Помни об этом, Яр. Когда меня не будет рядом, когда ты останешься совсем один — обратись к нему. Он услышит. Он всегда слышит.

Яр не ответил — он не мог. Слёзы, которые он сдерживал весь день, наконец прорвались. Он уткнулся лицом в отцовский плащ, пропахший пылью и чужой кровью, и заплакал. Всеволод не сказал ни слова. Он просто обнял сына — крепко, молча, — и позволил ему плакать в последний раз, как ребёнку. Потому что завтра должна была начаться другая жизнь. Жизнь, в которой маленький княжич останется один.

На следующее утро Всеволод ушёл. Яр не видел, как он уходил, — проснулся, когда отца уже не было. Только пустая горница, холодный очаг и тишина, которая стала теперь его постоянным спутником. Он не плакал. Он помнил слова отца, сказанные накануне, и чувствовал, как они, словно зёрна, брошенные в землю, уже пускают корни где-то глубоко внутри.

Он взял горшочек мёда — дикого, лесного, того самого, о котором говорил отец, — и пошёл к капищу. Путь был недолгим: через детинец, мимо дружинных изб, где воины провожали его долгими, понимающими взглядами, к огромному тотему Медведя. Вырезанный из цельного ствола, потемневший от дождей и времени, он смотрел на мир тёмными, всезнающими глазами. У основания тотема лежал камень с чашей — для крови князей, что приходили сюда в дни обрядов, но Яру не нужна была чаша. Он опустился на колени и поставил горшочек прямо на камень, рядом с чашей, туда, где мох уже протёрся от прежних подношений. Он не знал правильных слов, не знал обрядов. Он просто сказал то, что шло из сердца:

— Помоги отцу. Я отдам тебе весь мёд, какой есть. Только пусть он вернётся.

Маленький мальчик стоял на коленях перед тотемом, положив горшочек мёда на холодный камень. Губы его ещё шевелились, шепча простую, детскую молитву.

Годы шли. Князь Всеволод уходил в походы и возвращался — израненный, уставший, но живой. И каждый раз, когда он покидал Ладогу, его сын приходил к капищу. Мальчик вырос в юношу, юноша — в мужчину. Его плечи стали шире, руки покрылись шрамами, а колени привыкли опускаться на холодную землю у тотема покровителя рода. Всякий раз он ставил на камень горшочек дикого мёда и замирал, глядя в тёмные, всезнающие глаза зверя. Он больше не шептал молитв. Он не просил вслух, но мёд приносил. Первый раз он пришёл сюда шестилетним мальчишкой, который боялся остаться один. И с тех пор, когда отец уходил, он возвращался к этому безмолвному разговору с тем, кто не предаст. И между ними была только память и надежда на то, что Всеволод снова вернётся. Живым.".