Любовная любовь

Я забралась под бок к Джервейсу, как маленькое, затравленное и замёрзшее животное, ищущее единственного источника тепла. Обвила его шею руками, вжимаясь в него всем телом. Он, не открывая глаз, с тихим, хриплым, болезненным стоном притянул меня к себе. Его объятие было таким же горячим, как и его кожа. Мне казалось, что вместе со льдом, сковавшим мою грудь, от этого жара плавлюсь и я сама. Я растворялась, как кусок воска в пламени свечи, теряя форму, границы, всё, кроме этого ощущения.

    Какое-то время я просто лежала, отогреваясь в его объятиях. Но вскоре мне стало этого недостаточно. Просто тепла было мало. Мне нужен был знак. Неоспоримое подтверждение, что мы всё ещё здесь, что мы всё ещё мы, что та нить, что связывает нас, не порвана, а лишь натянулась до предела.

    Я коснулась его губ своими - осторожно, вопросительно.

    Ответ был мгновенным и яростным. Как лесной пожар, сметающий всё на своём пути. Его жаркий, требовательный, почти отчаянный поцелуй был ответом на все мои невысказанные вопросы, на все страхи, на всю ту боль и ужас, что висели между нами тяжёлым, невыносимым грузом. 

    Он открыл глаза. В них ещё плавала муть от жара и сна, но в их синей глубине уже пробивалась сквозь туман искра осознания. Он возвращался ко мне.

    - Лисса, где мы? - его голос был хриплым, наполненный жаром и болью.

  Он попытался приподняться на локтях, и в этом движении читалась привычная сыскная бдительность, инстинкт, заставлявший оценивать угрозу, даже полумёртвым.

    - Мы в безопасности. 

 Я мягко, но настойчиво упёрлась ладонями в горячую грудь, укладывая его обратно. Он был слаб, и моё сопротивление сработало.

    - Но…

    Я снова прижалась к его губам, заставляя замолчать. На этот раз мой поцелуй был не вопросом, а просьбой. Мольбой. Не сейчас. Не заставляй меня говорить. Дай мне просто быть здесь.

    - Всё потом, - прошептала я, отрываясь на сантиметр, чувствуя, как дрожит мой голос. - Пожалуйста.

    Он замер, и его тело, напряжённое секунду назад, постепенно расслабилось под моими руками. Он сдался. Доверился. И тут меня накрыло волной такого острого, тошнотворного, разъедающего стыда, что захотелось зарыться с головой под одеяло. Как я могла? Как я могла вчера убегать от него? Угрожать ему? Приставлять к его горлу кинжал? Мысль о холодной стали, прижатой к его горячей, живой коже, вызывала физический приступ тошноты. Я видела в его глазах тогда не страх, а боль. Глубокую, ранящую боль от моего предательства.

    И сейчас, в тишине этой чужой комнаты, в его прощающих, ничего не требующих объятиях, этот стыд горел во мне жарче, чем любая лихорадка, оставляя на душе безобразные ожоги.

    Я попыталась отстраниться. Но он обхватил меня за шею и притянул к себе так, что наше дыхание смешалось в один горячий, отчаянный вихрь. Его поцелуи кружили голову сильнее любого зелья, лишая остатков воли и рассудка, смывая память о вчерашних лезвиях и чужих голосах в голове. Его руки, шершавые и требовательные, скользили по моей коже, задирая рубашку, и каждое прикосновение было обжигающим. Воздух в лёгких кончился. Были только его тело, его запах, его всепоглощающий жар.

    Не выдержав этой сладкой пытки, я сама рванула с себя одежду, сбрасывая последние преграды, как ненужную, старую кожу, вместе с которой хотелось сбросить и память. В следующее мгновение он был надо мной, его вес пригвоздил меня к матрасу, а его пальцы сомкнулись на моих запястьях, прижимая их к простыням. Вчера он так же удерживал меня из страха, что я исчезну, убегу. Сегодня  - пытался удержать от порыва страсти.

    - Лисса, - голос был хриплым от желания, в нём боролись дикое, неконтролируемое влечение и последние крохи заботы. - Ты уверена?

    - Посмотри, - выдохнула я, поворачивая голову к рукам.

    Джервейс перевёл затуманенный страстью взгляд на наши запястья, на которых горели и переливались, словно живые, яркие брачные узоры. В его глазах что-то дрогнуло, прояснилось.

    - Значит… у нас получилось? - прошептал он с почти детским изумлением. - Ты теперь… моя?

    - А ты - мой.

    Я приподнялась и губами коснулась его шеи, того самого места, в которое вчера впивалось лезвие моего кинжала. Спасибо квадроскому Лекарю, что залатал его. Я ощущала языком шершавую полоску шрама, и это было одновременно и больно, и сладко.

    - Прости… - начала я, но он не дал договорить, снова захватив мой рот своим поцелуем - безжалостным и прощающим одновременно. В нём не было места для прошлого, только ненасытное, жадное настоящее. Я вцепилась в его рубашку, стаскивая её с него, желая почувствовать его кожу без всякой преграды, чтобы никакая ткань, никакая тень не стояла между нами.

    - Но, Лисса, - он попытался отстраниться, его дыхание было прерывистым, грудь вздымалась и опадала, - тебе может быть неприятно… а я… я, возможно, не смогу остановиться.

    - Плевать, - отрезала я, глядя ему прямо в глаза, в эти синие глубины, где бушевала та же буря, что и во мне. - У брачного ритуала, - я провела рукой по его спине, чувствуя, как под ладонью вздрагивают и напрягаются мышцы, - должно же быть правильное завершение?

    Он замер на мгновение, а потом рассмеялся. Это был не тот горький, надломленный смех, что звучал раньше, а смех облегчения, освобождения и какой-то дикой, сумасшедшей радости, прорвавшейся сквозь боль и страх.

    - Убедила.