О "Ковчегах"

и не только.

Недавно в блогах прошла волна обсуждения как надо писать: по плану или по наитию. Правильный ответ -- у каждого автора своё таинство рождения истории и персонажей. У меня, например, в какой-то момент персонажи начинают жить своей жизнью. Они могут отказаться, несмотря на все подготовленные условия, поругаться в нужной сцене, или решить промолчать, а то и ляпнуть не к месту или сделать что-то неожиданное. А то и возникнуть будто бы из ниоткуда, как Мафа, или как дурной жречик в "Аларонире"

Примерно то же произошло и с историей в "Ковчегах". Кто в этом романе главный герой? Формально -- Аляпин. Но он что в начале, что в середине, что к финалу не меняется! У него нет дуги характера. А у кого она есть? Дальше чистый спойлер, так что читайте на свой страх и риск.

Дуга развития есть у человечества.

А Аляпин не меняется, он застыл в первом дне войны. Если так посмотреть, то в плане этот персонаж был прописан более язвительным и занудным, более холодным и равнодушным и чуть изменившимся к последней главе. Но в процессе работы проявился чуть другой характер. Получился юноша, который с детства полюбил математику, а потом мечты привели его к полётам. И когда его жизнь разделилась на до и после, эти два якоря и помогли ему остаться жить -- математика в виде космонавигации, и полёты на пределе возможностей. Юноша отгородился от всего, спрятался за детской страстью к вычислениям, как за щитом. И больше для него нет ничего, ведь он остался в той системе, в том страшном дне. И этот щит слишком хорошо отгородил его от жизни, настолько, что больше никто и ничто не сможет его вывести, разбудить, оживить. Хотя боль и одиночество всё же прорываются наружу в манёврах на пределе возможностей, в его язвительности и юморе на гране цинизма, растворившемся в напряжении и адреналине, в минутах слабости, когда кто-то случайно бьёт по больному. И эти его уколы тоже щит -- не подходи, я не хочу, чтобы снова стало больно. А где-то глубоко сидит всё тот же зануда-отличник, мечтавший побывать на терроформированных мирах и увидеть сказочную радугу. Он больше не мечтает. Радуга для него -- несбывшееся воспоминание, боль и надежда.

И Аляпин обречен, у него не может быть счастливого конца. У всех вокруг есть желания и мечты, все продолжают жить. А он живёт только в полёте, погруженный в поиск лучшего маршрута. И именно такой он нужен в том времени, когда страх спрятан за бравадой и отрицанием, когда каждый шаг несёт в себе тень отчаяния и обреченности. И Аляпин просто работает, почти как робот. Но даже робот имеет пределы, а Аляпин -- нет. Для него нет невозможного, только полёт и навигация.

Но это тоже счастье -- оказаться на своём месте. И это тоже боль -- когда рядом с тобой нет никого, кому ты готов улыбнуться.

А теперь посмотрите на "Ковчеги" -- это же почти четыре миллиона тех, кто оборвал, пусть и не по своей воле, свои якори и теперь летит в неизвестность. Могут ли они быть счастливы тем, что живут? Мой ответ -- в эпилоге.