О собственной тупости и хомяке по имени Че Гевара :-) Из цикла "Моя семья и другие животные"

В детстве у меня не было домашних любимцев. Моя мама, видимо, прекрасно понимала, что заведи я кого-нибудь, вроде собачки или кошечки, всё это прямиком выльется в трагедию для бедного питомца, поскольку парнем я был задумчивым уже тогда: легко бы мог забыть покормить животное пару дней. И не по злобе, а в силу могучей тяги к чтению и врождённого чрезмерно развитого воображения, которое из читального зала детской библиотеки переносило меня в книжные сюжеты, где я бился с пиратами, покорял моря и океаны, путешествовал на воздушном шаре, находил на таинственном острове подводную лодку капитана Немо... Какая уж тут проза жизни в лице кошечки или собачки!

«Не будем садистами!» — вздохнув, сказала мама. — «Гринпис нам этого не простит!»

Папа молча покачал головой. Мама понимала, что ей пришлось бы заниматься бедным животным целиком и полностью, а поскольку она тоже трудилась целыми днями, домашнего питомца у меня не случилось... Впрочем, были рыбки. Как сейчас помню — бестолковые такие, мелкие, кажется, их называли «гуппи». Они флегматично тосковали себе в круглом аквариуме на ножках в углу отцовского кабинета до того момента, пока я, проходя мимо с книжкой в руках, споткнувшись, не зацепил ногой подставку и не своротил с грохотом весь аквариум на пол. Вместе с гуппи. Такой вот рыбный апокалипсис. Тогда родители, осознав всю опасность моего свободного и бессознательного перемещения по квартире, сдали меня в музыкальную школу.

По своей мечтательной тупости я закончил в музыкальной школе по классу фортепиано всего два класса, после чего школа от меня с облегчением избавилась, поскольку я вечно всё путал, терял и забывал, а выпускной экзамен приехал сдавать вообще в другой Дом культуры, где принимали у скрипачей.

Помню недоумение на лице председателя приемной комиссии, разговаривавшего по телефону с моим преподавателем, находившимся в этот момент в другом конце города. Мол, что это за юное дарование и чего оно хочет? Чего он приперся? Когда председатель комиссии закончил разговор (при этом в голосе моего преподавателя к концу беседы в трубке явственно звучали нотки отчаяния) и я, решив помочь двум бестолковым взрослым, сказал: «Давайте я вам тут сыграю, вон же стоит рояль!», во взгляде мужчины появилось странное выражение — так обычно смотрят на безнадежно больных, паралитиков или потерянных для общества маргинальных элементов.

«Хорошо, мальчик, — сказал он со вздохом, стараясь держаться от меня на безопасном расстоянии, словно я страдал бешенством и мог его укусить. — Сыграй. И уходи. Только поскорей!»

Я пожал плечами — отбацал совершенно ошарашенной и ничего не понимающей приемной комиссии «Марш» из оперы «Аида» Верди, причем, бодренько так. Раза в три быстрее, чем было положено по нотам — ну меня же попросили поскорее, а парень я был отзывчивый — поклонился, собрал ноты и свалил с чувством выполненного долга. В библиотеку.

Родители после беседы на повышенных тонах с директором музыкальной школы в очередном приступе отчаяния сдали меня  в легкую атлетику. Это не очень помогло. Там я тоже регулярно задумчиво промахивался мимо барьеров и забывал на длинных дистанциях в нужный момент остановиться на финише, доводя тренера до белого каления и искушения закопать юного мечтательного идиота в секторе для прыжков в длину... Но сейчас не об этом. Это другая история. Про хомяков!!!

Когда я стал уже взрослым, а соответственно ещё больше поглупел, дочка с сыном попросили купить домой двух хомячков. Мы радостно поехали в магазин и выбрали двух самочек. Вернее, в данном вопросе я полностью положился на молоденькую продавщицу: она крутила их в руках, вертела, переворачивала животиками к свету и, наконец, безапелляционно заявила: «Самочки!» Мы приобрели ещё большую клетку и массу разных причиндалов.

Недели через три я заметил, что что-то не так, когда пришел сын и сказал, что одна самочка другую «обижает, да так, что вторая пищит». Впрочем, я не обратил особого внимания, мне как раз необходимо было дочитать одну очень интересную книжку о разнообразии видов позвоночных в раннем Кембрийском периоде. Первый звоночек прозвенел впустую... «Помирятся, — сказал я. — Корма им добавь! Бытие определяет сознание!» Вскоре и правда, хомячихи помирились и спокойно себе дрыхли в клетке, толстея не по дням, а по часам.

В один прекрасный день жена, заглянув в клетку, рассмеялась и долго не могла успокоиться. — Кого вы купили, балбесы? Самочек? Двух? А почему у вас их там теперь восемь?

В ужасе я понял, что продавщица, определяя пол хомяков, допустила трагическую ошибку. Один оказался не самочкой. Ну то есть, совсем. Вообще. Конкретно. Самцом. Скоро у нас уже было двенадцать хомяков. Пока я думал, как быть с ними, искал специальную литературу по теме «Контроль рождаемости хомяков», в пяти клетках ползало и бегало с довольными мордами уже двадцать восемь штук. Мы же стали счастливыми владельцами хомячьей фермы.

Мы их раздавали по друзьям и знакомым, по их детям, по друзьям и знакомым их детей, но плодились они и размножались значительно быстрее. Тогда с отчаяния мы сдали большую часть обратно в тот же самый магазин. И я понял, на чем зарабатывают магазины животных: на хомяках! Продали двоих — бесплатно обратно получили шестнадцать! До такого навара Трампу с его небоскребами и казино — как пешком до Китая!

Так вот, мы оставили одного хомяка. Самца. Это был крутой парень, тот, самый первый. Патриарх. Брутального вида. Боже мой, как он рвался на свободу! В течение года он пилил клетку зубами каждый вечер, с 10 вечера и до часа ночи — по нему можно было сверять часы. Растягивал прутья, стараясь пролезть между ними. За этот год я стал искренне уважать его. Это был боец. И по натуре, и по поведению. Он даже заслужил имя. Мы назвали его «Че Гевара». Тяга к свободе Че была неисЧЕрпаема. Пытаясь проявить ЧЕловечность, я решил посоветоваться с женой: не стоит ли его таки выпустить на свободу?

«С ума сошел?» — кротко спросила любимая, привычно хватаясь за сердце. — «Чтобы у нас по дому бегал грызун? С меня довольно тебя и этих двоих опоссумов, — указывая в сторону детских комнат, — и так голова кругом! Ты мужчина — решай вопрос!»

Пришлось мне поговорить с Че. Я сел рядом с клеткой и, как мужчина мужчине, в течение получаса разъяснил ему, что выпустить в квартире мы его не можем, а за пределами квартиры его точно сожрут соседские коты. Поэтому ему нужно смириться и найти себе другое занятие. При этом я привел массу доводов, ссылался, как положено, на авторитетов в области зоопсихологии и даже цитировал античных авторов. Мне показалось, что я звучал убедительно и проникновенно. Особенно мне понравились мои ссылки на Плиния Старшего и на Страбона. Хомяк слушал меня с непонятным выражением лица, черные бусинки его глаз недоверчиво поблескивали. Подняв голову, я заметил в зеркале, как за моей спиной жена покрутила пальцем у виска. Видимо, под словами «решай вопрос» она имела в виду что-то другое.

Рано или поздно всему приходит конец. Че умер через шесть месяцев. Ни дня, ни часа с нашего прошедшего разговора он не потратил впустую. Он рвался на свободу: качал клетку, растягивал прутья, пилил их зубами. Впервые в своей жизни я перестал читать любимые книги, потерял сон и аппетит. Иногда, по ночам, я выходил в гостиную, зажигал свет и смотрел на Че. Он, затихнув на секунду под моим пристальным взглядом и чуть помедлив, снова принимался за старое: краска с прутьев под его зубами уже давно сошла, а прутья стали тоньше вдвое. Я долго молча с виноватым видом стоял у клетки: сказать мне было нечего...  Мы похоронили его с воинскими почестями в березовой роще у дома, трижды дав залп из водяных пистолетов.

Думаю, если бы он прожил еще год, он бы точно прогрыз клетку и вырвался на свободу. 

И знаете что? Я бы не стал его останавливать.