За пределами тела

- Давут, можно автограф?! Давут, мы любим тебя! – кричали фанаты возле сцены с включенными камерами телефона.

Они бежали с цветами и подарками, пели песни из тех фильмов, в которых он играл. Затем подкидывали вверх конфетти. Это, конечно, хорошо, шумно, весело и приятно. Ведь тебя узнают, любят, про тебя говорят на каждом углу, в каждой газете, в каждом журнале. Но Давуд, кажется, был не рад. Он стоял по середине сцены и мило улыбался. Это была улыбка ради фанатов, не отражавшая счастье души. Потому что в душе была пустота. Со своей девушкой Айлин он встречался три года. Вначале всё прекрасно. Много слов о любви, поцелуи на закате. Давут дарил ей цветы, дорогие подарки. Часто подвозил ее на работу и забирал ее по вечерам в шикарные рестораны. Это была сказка, в которой один пашет, а другой счастлив и отдает в ответ лишь то, что считает удобным для себя. С каждым годом всё меньше ласки и тепла. Давут считал это нормальным, словно так и должно быть, так у всех.

В один прекрасный летний день, когда Давут со своим лучшим другом Али готовил сценарий для своего будущего сериала, достал коробку с кольцом.

- Что это? Кольцо? Ты серьезно собрался на ней жениться? – резко выдал Али и приобнял друга.

Али всегда поддерживал друга, всегда был на его стороне. Они были знакомы еще с вуза, когда вместе учились на актерском. В те годы Давут часто в себе сомневался и не спал ночами от бесконечных репетиций. Были слышны крики о том, что он бездарщина, а на полу валялись клочки бумаги. Тогда Али подходил и обнимал так крепко, как только мог. Он обнимал без слов о том, что всё будет хорошо, без слов «всё наладится». В этой тишине слышались звуки его души. (Давут, я с тобой.)

- Собрался. Как думаешь, камень на кольце ей понравится? – произнес Давут с надеждой внутри.

- Ты серьезно? Она же тебя использует. Ты для нее банкомат для красивой жизни. И наверняка Айлин завела себе любовника.

- Ты мне друг или лектор в вузе? Так у всех пар. Это нормально. Мужчина пашет, а девушка просто живет.

Али не стал уговаривать друга. Он понимал, что это бесполезно. Тем более красотка Айлин всегда найдет способ выкачать из друга побольше денег.

Друзья продолжили писать сценарий. Они в шутку ругались и запивали неудачи черным чаем. Их работа кипела три часа и отняла много сил. Давут приехал домой и после душа без раздумий лег спать. Айлин в кровати не было, но на тумбочке стоял ее портрет. На утро Давут его долго рассматривал. Ах, эти карие глаза и каштановые кудри. А фигура какая тонкая и талия осиная. Сердце заколотилось. Воздух стал тяжелее. Затем звонок в дверь. Открывается дверь, и входит Айлин в шикарном золотом платье и с красной помадой на губах. Она изящно повесила сумку и обняла Давута. В ее объятиях был холод и отстранение. Это не было страстью и теплом, как раньше. Все давно в прошлом.

- Ты где была? - гневно спросил Давут и отстранился так, будто перед ним чужая женщина.

- У подруги, – невинно ответила Айлин и поцеловала его в губы страстно и холодно.

Давут отшатнулся от этого холодного поцелуя, будто обжёгся.

— У подруги? — повторил он, голос стал низким, чужим. — Ты ушла в восемь утра, вернулась в полдень следующего дня, а говоришь «у подруги»?

Айлин чуть приподняла бровь, будто он говорил какую-то нелепицу.

— А что, мне теперь отчитываться? Я взрослая женщина, Давут. Не надо устраивать из этого трагедию.

Он сжал кулаки, и в этот момент ему вдруг стало стыдно перед самим собой: столько лет он оправдывал её холодность, списывал на усталость, на характер, на «так у всех». А теперь это звучало как издевательство.

— Трагедию? — горько усмехнулся он. — Знаешь, трагедия — это когда ты три года смотришь, как человек отдаляется, а делаешь вид, что всё нормально. Я ведь хотел… — он запнулся, не решаясь произнести главное.

— Что хотел? — Айлин уже не смотрела на него: она подошла к зеркалу, поправила локоны, провела пальцем по помаде.

Давут почувствовал, как внутри что-то обрывается. Он шагнул к тумбочке, взял ту самую коробочку и резко открыл её.

— Хотел сделать тебя счастливой, — тихо сказал он, протягивая кольцо. — Хотел, чтобы ты знала, что я всё это делаю ради нас.

Айлин замерла. На секунду в её глазах мелькнуло что-то — не то удивление, не то испуг. А потом она расплылась в широкой, ослепительной улыбке — той самой, которую обожали папарацци.

— Давут! — воскликнула она, прижав руки к груди, будто вот-вот расплачется от счастья. — Ты серьёзно? Кольцо?

Она выхватила коробочку, надела кольцо на палец, покрутила рукой, любуясь, как камень ловит свет. Потом бросилась к нему, обвила шею, прижалась так крепко, что он почувствовал, как напряжено её тело — будто она не обнимала, а позировала для невидимой камеры.

— Оно такое красивое! Ты лучший! — щебетала она, а в голосе звенела фальшивая радость, звенящая, как тонкий хрусталь, который вот-вот разобьётся. — Надо срочно выложить фото в соцсети! Все будут завидовать!

Давут стоял неподвижно, не обнимая её в ответ. Он смотрел на её сияющее лицо и понимал: эта улыбка — не для него. Она сияла не от любви, а от того, что теперь у неё есть ещё один повод быть в центре внимания.

В этот момент телефон Айлин зазвонил. Она, не выпуская Давута из объятий, скользнула взглядом по экрану и тут же нахмурилась.

— Ой, прости, это по работе, — пробормотала она, отстраняясь и выходя из комнаты, прикрыв дверь.

Давут остался один посреди комнаты. Коробочка лежала на тумбочке — пустая. А на его душе было пусто так же, как и раньше. Только теперь к этой пустоте прибавилась горечь. Он закрыл глаза. В ушах ещё звенел её восторженный голос: «Оно такое красивое! Ты лучший!» А теперь эта фальшь расползалась по всему дому, отравляя воздух.

Дверь в спальню приоткрылась, и Айлин выпорхнула оттуда с прежним сиянием на лице — будто и не было никакого разговора.

— Давут, ну что ты стоишь? — она схватила его за руку, потянула к зеркалу. — Смотри, как кольцо смотрится! Надо сделать пару кадров, пока свет хороший. Потом выберем лучший, я уже придумала подпись: «Самый счастливый день».

Он не смотрел на кольцо. Он смотрел на неё — на то, как она поджимает губы, чтобы улыбка получилась идеальной, как чуть наклоняет голову, будто уже видит себя на обложке журнала.

— Ты ведь даже не слушала, что я говорил, когда дарил его, — тихо произнёс он. — Ты вообще слышала хоть слово?

Айлин на секунду замерла, улыбка дрогнула, но тут же вернулась на место — крепкая, привычная, безупречная.

— О чём ты? — она попыталась рассмеяться, но смех вышел сухим, как шелест бумаги. — Ты сказал, что хочешь сделать меня счастливой. И сделал! Я счастлива!

— Нет, — он наконец высвободил руку. — Не счастлива. Ты просто умеешь выглядеть счастливой.

Она нахмурилась, и в этом движении впервые проступило что-то настоящее — не маска, а раздражение, почти злость.

— Что за бред ты несёшь? У тебя опять эти твои актёрские загоны? Тебе везде трагедии мерещатся!

Давут горько усмехнулся.

— Мне мерещится правда. А ты её прячешь за этой улыбкой.

В комнате повисла тишина. Айлин сжала пальцы в кулаки, потом резко опустила руки, снова натянула на лицо беззаботность.

— Ладно, не будем ссориться. Давай просто сделаем фото, а потом закажем ужин. Ты же любишь тот ресторан на набережной…

— Не сегодня, — перебил он. — Мне нужно побыть одному.

— Но… — она снова попыталась улыбнуться, но улыбка уже не держалась. — Давут, не делай из мухи слона.

Он молча прошёл мимо неё, взял со столика ключи от машины, задержался у двери.

— Знаешь, я столько лет думал, что если буду стараться, дарить подарки, возить в рестораны, то ты снова станешь той девушкой, с которой мы сидели на закате и говорили обо всём на свете. А оказалось… оказалось, что ты просто привыкла к тому, что я всё это делаю. И тебе этого достаточно.

Айлин застыла у зеркала, пальцы нервно теребили край платья.

— Ты сейчас серьёзно? Ты из-за какого-то разговора раздуваешь драму?

— Из-за не одного разговора, Айлин. Из-за трёх лет.

Дверь тихо закрылась за ним.

На улице было шумно и суетливо, но Давут этого не замечал. Он сел в машину, опустил голову на руль и наконец позволил себе то, чего не позволял уже давно — просто выдохнуть. Не улыбаться. Не играть. Не делать вид, что всё в порядке.

Телефон в кармане завибрировал. Он не глядя провёл пальцем по экрану — сообщение от Али: «Ты где? Если хочешь, можем просто посидеть, попить чая. Или вообще ничего не делать. Я тут».

Давут сжал телефон в руке, и впервые за долгое время ему стало чуть легче. Не потому, что проблема исчезла, а потому что рядом был тот, кто не станет притворяться. Тот, кто скажет правду — даже если она горькая. 

Давут сидел, уткнувшись лбом в руль, и не замечал ни гудков машин, ни криков прохожих, ни того, как солнце безжалостно било в лобовое стекло. Мир вокруг был слишком ярким, слишком громким — словно кто-то выкрутил все ручки на максимум, а ему хотелось только тишины.

Он достал из кармана коробочку — ту самую, теперь пустую, — и покрутил её в пальцах. Внутри всё сжималось от одной мысли: он ведь правда верил, что кольцо — это ключ. Что стоит только достать его, произнести нужные слова, и всё снова станет как в самом начале: тёплые закаты, разговоры ни о чём, её смех, который звучал искренне.

«Я столько всего делал, чтобы она чувствовала себя любимой… А она просто привыкла. Привыкла к подаркам, к ресторанам, к тому, что я всегда рядом. И этого ей было достаточно».

Он горько усмехнулся, глядя на коробочку.

«А я ведь даже не спрашивал, чего она хочет на самом деле. Не спрашивал, устала ли она, счастлива ли, о чём мечтает. Я просто старался быть тем, кем, как мог. 

В голове снова зазвучали обрывки разговора Айлин с любовником. Слова впивались в сознание, как осколки стекла: «выйдешь замуж, заберёшь деньги…»

«И ведь Али пытался мне сказать. Прямо, грубо, без прикрас. А я огрызался, защищал её, потому что слышать правду было невыносимо. Легче было верить в иллюзию, чем признать, что всё это время я любил не её — я любил образ, который сам же и придумал».

Давут сжал коробочку в ладони до побелевших костяшек, а потом резко открыл бардачок и швырнул её туда. Пусть лежит. Пусть исчезнет из виду, потому что сейчас от одного её вида становилось только больнее.

Телефон снова завибрировал. Ещё одно сообщение от Али: «Я у кофейни на углу. Если ты где-то рядом — заезжай. Или не заходи, просто посиди со мной пять минут. Или вообще ничего не делай. Я тут».

На этот раз Давут не стал сжимать телефон в руке, будто это спасательный круг. Он просто кивнул сам себе, вставил ключ в зажигание и повернул. Мотор ровно заурчал, перекрывая шум улицы.

«Пять минут рядом с тем, кто не будет притворяться. Пять минут, когда можно просто выдохнуть и не быть ни актёром, ни идеальным парнем, ни добытчиком. Просто быть собой — даже если сейчас этот „я“ — сломленный, растерянный и не понимающий, куда идти дальше».

Машина плавно тронулась с места, вливаясь в поток. Давут смотрел прямо перед собой, и впервые за долгое время в его взгляде не было попытки казаться сильнее, чем он есть. Была только усталость и тихая надежда на то, что рядом есть человек, который примет его и таким.

И вдруг по радио заиграла песня Zlatentsia «И когда ты научишься отпускать». Голос певицы полился из динамиков — тяжёлый, честный, будто знал про него всё.

«Он чужой тебе человек,

Отойди, не смотри, забудь…»

Давут резко втянул воздух, будто от пощёчины. Слова ударили не в сердце даже, а глубже — туда, где он до сих пор прятал мысль, которую боялся произнести вслух: Айлин давно стала чужой. Не той девушкой с закатов, не той, которой он хотел дарить весь мир, а кем-то, кто просто жил рядом, пользуясь его стараниями.

«Отойди, забудь… — повторил он про себя, и от этих слов стало одновременно больно и свободно. — А я ведь не отходил. Я всё тянул, всё пытался вернуть, будто если буду стараться ещё чуть-чуть, она снова станет моей».

«Страшный страх коротать свой век,

Долго-долго с никем не будь…»

Он крепче сжал руль, но уже не от злости — от понимания.

«Вот оно. Именно этого я и боялся. Остаться одному. Считать, что одиночество — это провал, что если ты один, значит, с тобой что-то не так. И потому терпел её холодность, оправдывал её равнодушие, лишь бы не признавать, что мы давно идём по разным дорожкам».

Песня текла дальше, и в ней было столько горечи, что она почти совпадала с его собственной.

«Если он не способен сам,

Значит, ты ему помоги…»

«Помоги… — горько усмехнулся Давут. — А если человек не хочет, чтобы ему помогали? Если ему удобно в этой своей игре? Я столько раз „помогал“ ей быть счастливой: дарил, возил, устраивал. А она просто принимала. И я принимал это за счастье».

«Счастлив тот, кто не одержим,

Кто позволил себе устать…»

Эти слова вдруг ударили сильнее всех остальных.

«Позволил себе устать… — Давут впервые не стыдился этой усталости. — Я столько лет гнал её прочь, считал, что мужчина не имеет права уставать, не имеет права сказать: „Я больше не тяну“. А ведь именно это я и делал — тянул. Один. И думал, что в этом моя сила».

Он чуть опустил стекло, и в машину ворвался уличный шум — не раздражающий, как раньше, а живой, настоящий. Будто мир напоминал: жизнь не остановилась. Она просто пошла дальше, даже если тебе казалось, что всё рухнуло.

«И когда ты научишься отпускать,

Не хватать за рукав, не искать причину…»

«Не хватать за рукав… — подумал он, и перед глазами встала сцена: он протягивает кольцо, а она выхватывает его, как трофей. — Я ведь именно за рукав и хватал. За каждую мелочь, за каждую улыбку, которая казалась мне настоящей. А надо было просто дать ей идти туда, куда она сама хотела».

«Ты рискуешь навек приковать мужчину…»

«Или приковать себя к тому, кто не держится, — додумал он. — Я сам себя приковал к этой иллюзии. И думал, что это любовь».

«Ты почувствуешь лёгкую благодать

От того, что ненужное — за порогом…»

На этих словах Давут вдруг почувствовал, как что-то внутри него чуть-чуть распрямилось. Не радость, нет. Но какое-то тихое, горькое облегчение.

«За порогом… — прошептал он. — Пусть будет за порогом. Пусть эта фальшь, эти игры, эта постоянная попытка казаться кем-то — всё это останется там. А я поеду дальше. Один. Но без лжи».

«То есть это самое страшное — 

Жить и знать: он с тобой, но мечтает в чужую повесть…»

Давут закрыл глаза на секунду, а потом снова открыл. И понял: самое страшное уже случилось. Он жил с этим знанием, просто не хотел его видеть. А теперь увидел. И от этого стало не легче, но честнее.

Когда песня закончилась, в машине повисла тишина. Но это была уже не звенящая пустота, а тишина, в которой можно было дышать.

Давут медленно выдохнул, расслабил плечи, которые столько дней были напряжены, будто он ждал удара. И тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Я больше не буду держать.

Это не было клятвой, высеченной в камне. Это было просто признание, которое он наконец смог сделать себе.

Он посмотрел на навигатор, на стрелку, указывающую путь к кофейне, и чуть кивнул.

«Али там. И там не надо будет ничего играть. Там можно просто сказать: „Мне сейчас тяжело“. И этого будет достаточно».

Машина уверенно свернула на знакомую улицу. Солнце уже не било в лобовое стекло так безжалостно — оно опускалось ниже, окрашивая город в тёплые, спокойные тона. И Давут вдруг подумал, что, возможно, впереди ещё будут закаты. Другие. Без фальши. Без попыток вернуть то, что ушло. Просто закаты, на которые можно смотреть, не пытаясь ничего доказать.

 Али подошел к кафе. Его улыбка, словно солнце, освещала мир вокруг. Рядом по улице шагали люди. Они что-то бурно обсуждали. Али сел на веранде и вслушался.

- Слышали про новый центр помощи детям с ОВЗ "Ben de yapabilirim"?! – говорили люди в толпе.

- Конечно. Там так красиво и уютно. А директор такая милая и красивая.

- А имя-то какое, Джамиля. Оно восходит к слову جَمَال, означающему «красота» или же «красивая».

- А глаза какие зеленые. Они прям болотные.

- Говорят, у нее мама русская. Поменяла свое имя Яна на крестильное Yuhanna'nın.

Али даже представить не мог, какая девушка живет в Стамбуле, а он и не знает о ней. Он улыбнулся краем губ, слушая этот разговор, и на секунду будто выпал из своих мыслей. В этой болтовне прохожих было что-то уютное — будто город сам шептал: жизнь идёт, в ней есть и хорошее, и простое, и даже если у тебя на душе тяжело, где-то рядом кто-то радуется новому центру, чьим-то красивым глазам, чьему-то имени.

Затем заказал себе чёрный чай — такой же, какой они с Давутом пили, когда писали сценарий и ругались в шутку. Поставил чашку на стол, обхватил её ладонями, чувствуя, как тепло медленно ползёт по пальцам. И стал смотреть на дорогу, высматривая знакомую машину.

«Пусть приедет, — тихо повторял он про себя, как мантру. — Пусть просто заедет, посидит, не будет ничего объяснять. Или, наоборот, выложит всё подряд, сбиваясь, глотая слова. Лишь бы не оставался там один, наедине с этой болью».

Али знал: Давут из тех, кто годами носит всё внутри, улыбается на камеру, шутит на интервью, а потом в пустой квартире снимает эту улыбку, как надоевшую маску. И сейчас самое страшное было не в ссоре, не в раскрывшейся правде про Айлин — а в том, что Давут впервые столкнётся с тем, что его собственная опора, его «сказка», рассыпалась прямо в руках. И ему придётся стоять без неё.

И тут он увидел его машину. Она медленно въехала на парковку, будто водитель не решался остановиться. Али чуть приподнялся, не размахивая руками, не привлекая лишнего внимания — просто дал знак: «Я здесь. Я вижу тебя».

Давут вышел из машины. Он не шёл, как обычно, — не той уверенной походкой звезды, которая знает, что на неё смотрят. Сейчас он шёл так, будто каждый шаг давался чуть тяжелее, чем раньше. Плечи опущены, взгляд не в землю, но и не на людей — куда-то сквозь них, будто привыкал к тому, что сегодня ему не нужно никому ничего доказывать.

Когда он подошёл, Али молча отодвинул стул напротив, кивнул на чашку:

— Я взял тебе тоже. Ещё горячий.

Давут сел. Не сразу. Сначала постоял секунду, будто проверяя, можно ли просто вот так — сесть, не играя роли. Потом опустился на стул, положил ладони на стол, посмотрел на свои пальцы, будто видел их впервые.

— Спасибо, — тихо сказал он, и это «спасибо» прозвучало не за чай, а за то, что Али не начал с расспросов, не сказал «ну, рассказывай», не пытался сразу всё исправить.

Они посидели так минуту. Просто сидели. Мимо снова прошла та самая группа людей, всё ещё оживлённо обсуждая центр «Ben de yapabilirim» и зелёноглазую Джамилю. Их голоса звучали где-то на фоне, как шум прибоя — отдельный, чужой мир, который жил своей жизнью.

— Знаешь, я сегодня ехал и слушал одну песню, — наконец тихо произнёс Давут, не поднимая глаз. — Там такие слова: «Когда ты научишься отпускать…»

Али не кивал, не торопил. Просто слушал.

— И я вдруг понял… я столько лет пытался удержать то, что уже давно ушло. Держал из упрямства. Из страха остаться одному. А оказалось, самое трудное — это не тащить всё на себе. Самое трудное — признать, что ты не можешь сделать другого человека счастливым, если он сам этого не хочет.

Голос у него чуть дрогнул на последних словах, и он замолчал, сжал губы, будто ругал себя за эту слабость.

Но Али только чуть наклонил голову и спокойно сказал:

— Это не слабость, Давут. Это смелость. Признаться, что тебе больно, — это самое трудное. И самое честное.

Давут наконец поднял глаза. В них была усталость, но уже не та, что ломает, а та, что приходит после долгого пути. Будто он только что дошёл до места, где можно остановиться и выдохнуть.

— Мне сейчас очень тяжело, — произнёс он, и эти слова, сказанные вслух, будто сняли с него ещё один слой тяжести. — Я столько лет строил эту историю, а она оказалась не про нас двоих. Она была про мои ожидания.

Али протянул руку и положил её поверх кулака Давута — крепко, но без нажима. Как в те времена, когда они сидели в пустом актовом зале после провальных репетиций, и Али просто обнимал друга, не говоря ни слова.

— Ты не обязан её достраивать, — тихо, но твёрдо сказал Али. — Ты можешь оставить эту историю там, где она закончилась. А дальше будет новая. Не обязательно сразу счастливая. Но настоящая.

Мимо снова пронеслась чья-то лёгкая тень — девушка в светлом платье, смеющаяся, с телефоном в руке. Где-то вдалеке снова заговорили про Джамилю, про её центр, про то, как она помогает детям. И этот чужой, но тёплый шум города будто напоминал: мир не рухнул. Он просто стал другим.

Давут медленно потянулся к чашке, сделал первый глоток. Чай был горячим, крепким, чуть горьковатым — как правда, которую наконец-то удалось принять.

— А знаешь, что самое странное? — тихо произнёс он после паузы. — Мне сейчас больно. Но… я впервые за долгое время чувствую, что дышу. По-настоящему. Без маски.

Али улыбнулся — той самой улыбкой, которая, как солнце, согревала даже в самые серые дни.

— Тогда давай просто посидим. Попьём чай. И не будем никуда спешить.

Спустя неделю Давут решил пожертвовать деньги в фонд центра для детей с ОВЗ. Выходя из здания, он направился к кофейне.

Мимо прошла девушка — красивая до боли знакомой линии плеч. Аромат её духов врезался в память: сладкий, настойчивый, как наваждение. 

Давут вздрогнул, поворачиваясь вслед за запахом. Брови сошлись на переносице — раздражение смешалось с узнаванием.

— Что за навязчивый аромат… Опять она? Неужели нельзя пройти тише, незаметнее? — пробормотал он себе под нос, шагнув внутрь кафе.

Он бросил ей вслед раздражённо:

— Сколько раз просил — не «парфюмируйся», будто идёшь на премьеру! Всех отвлекаешь!

Это был Dior J'adore — лёгкий, цветочный, почти прозрачный. Запах воспоминаний. Давут замер. Взгляд смягчился лишь на секунду, затем снова стал жёстким. Он отвёл глаза, словно упрекая себя за слабость.

— J’adore… Лёгкий… Да, это он, — прошептал он еле слышно. — Глупо, конечно. Запах — и всё возвращается. Как будто время остановилось. Но это ничего не значит. Совсем ничего. Пора бы уже забыть.

Давут смотрел на неё. Иссиня-чёрные короткие волосы обрамляли лицо хищной птицы. Зелёные, болотные глаза цепляли душу намертво. На ней было тёмно-зелёное платье цвета грозового леса и туфли-лодочки. В руке — строгая сумка.

Давут прищурился, окидывая взглядом весь образ — медленно, цепко, будто вглядываясь не в одежду, а в намерение, стоящее за ней.

— Тёмно-зелёное... Как лес перед грозой, — произнёс он сухо усмехнувшись. — Шикарно. Очень. Даже слишком. Ты ведь знаешь, что я всегда ненавидел, когда ты одевалась как для меня. Или теперь — на меня?

Его пальцы сжались в кулак, голос дрогнул от напряжения.

— И сумка, как щит. Всё ещё бежишь? Или уже воюешь?

Она была похожа на Айлин, но отличалась глубиной взгляда. Там, где у той горел красивый, но пустой огонь, здесь зияла бездна.

Давут вздохнул глубоко, будто внутри что-то оборвалось между памятью и настоящим.

— Да... ты не она.

Он посмотрел прямо в эти болотные глаза, в которых тонул без надежды выплыть.

— Глаза... они не играют. Не лгут. У Айлин был пожар — яркий, но выжигавший дотла. А в тебе... глубина. Как тёмный колодец, в который лучше не смотреть... а то потянет на дно.

Отводя взгляд, он провёл ладонью по лицу.

— Чёрт, зачем ты пришла? Зачем вообще так смотришь? Я не играю в игры. Ни с кем. И уж точно — не с теми, кто будит то, что должно спать вечным сном.

Девушка изящно пила матчу за столиком у окна, смеясь над чем-то вместе с подругами. Её смех красиво заполнял зал, вытесняя шум кофемашин.

— Как там твой центр, Джамиля? — спросила одна из подруг, Дуру, поправляя очки.

— Пока все хорошо. Работаем на славу, — улыбнулась Джамиля, отставляя чашку. — Дети сегодня сами украшали холл к празднику. Такое чудо…

— Ты совсем пропала после запуска проекта, — заметила вторая подруга, Лейла. — Мы тебя теряем для социума.

— Социум перетерпит, — мягко ответила Джамиля. — Зато малыши наконец получили сенсорную комнату.

Давут встал в проёме входа, замерев. Он наблюдал, как она держит чашку, как пальцы легко касаются фарфора, как медленно поднимается пар... Его взгляд стал жёстким, но в уголке глаза дрожала тень воспоминания.

— Матча... Ты даже пьёшь, как она.

Он подошёл ближе, голос низкий, вибрирующий, сдерживающий лавину.

— Говорят, восточные ритуалы успокаивают душу. А я смотрю на тебя — и чувствую, как моя только зажигается.

Давут остановился за её спиной.

— Ты нарочно? Нарочно делаешь всё так, будто вышла из моего сна? Или тебе просто наплевать — и ты не замечаешь, как разрываешь тишину вокруг?

Джамиля спокойно поправила помаду перед зеркальцем пудреницы.

Он резко схватился за край стола, костяшки побелели — его взгляд прикован к её губам, к этому движению, слишком знакомому и чужому одновременно.

— Помада... Красная. Как тогда.

Голос сорвался, в нём звучала ярость, смешанная с болью.

— Но ты даже этого не понимаешь, да? Каждое движение — будто нож. Не она. Ты не она... Но зачем, чёрт возьми, ты воссоздаёшь её?!

Затем сделал резкий шаг назад, отгораживаясь пространством.

— Не смей играть со мной. Даже если сама не знаешь, что играешь.

Помада Джамили оказалась коричневой. Странно. Почему он представил именно красную?

Резкий вдох, заминка — этот цвет ломал цепь ассоциаций, сбивал программу памяти.

— Коричневая?..

Он медленно опустил взгляд, перезагружая мысли, потом чуть приподнял бровь — впервые за весь разговор в глазах мелькнуло искреннее, почти детское удивление.

— Чёрт... Я ошибся.

Голос стал тише, резкость испарилась — стена дала трещину.

— Не красная. Не она. Ты... совсем другая.

Он сделал один шаг вперёд, но уже не как угроза — как попытка увидеть истину сквозь туман.

— Прости. Иногда... прошлое шепчет громче, чем разум. А ты просто пила матчу. Просто поправила помаду.

И тут произошло непоправимое. Словно ведомый чужой рукой, Давут запустил пальцы в её густые чёрные волосы — жестом собственника, бесцеремонно, грубо. Он выглядел абсолютно уязвимым, потерявшим почву под ногами.

— Я слишком долго жил в воспоминаниях. А ты... ты, кажется, настоящая.

Реальность ударила хлёстко.

— Эй! — Джамиля вскочила, отталкивая стул. Лицо исказилось гневом. — Ты зачем тронул меня за волосы?! Я тебя даже не знаю! Охрана!

Давут внезапно отшатнулся, будто получил физический удар током. Глаза широко раскрыты от первобытного ужаса, лицо бледнеет.

— Что...? Я... Я не... Я не трогал тебя!

— Да ты издеваешься! — крикнула Джамиля, хватая сумку. — А я слепая по-твоему?! Руки убрал!

Она бросилась к выходу, подруги ошеломлённо смотрели вслед.

Он протянул руку вперёд, пытаясь остановить её уход или хотя бы извиниться, но воздух сомкнулся перед пустотой.

— Боже... Что со мной?..

Давут схватился за голову, пальцы впились в виски.

Мы только говорили... Я просто смотрел... А потом — будто провал. Минута, две..., и я стою с протянутой рукой, обвинённый в домогательстве?!

К нему подошла обеспокоенная Дуру:

— С вами всё в порядке? Она правда испугалась...

— Ты в своём уме? — прохрипел Давут, глядя сквозь неё. — Мы не говорили ни о чём. Тебе, наверное, привиделось.

— Нет, это вам привиделось, молодой человек! — отрезала Дуру. — Ведите себя прилично.

— Я не хотел. Я не тронул бы её. Ни за что. Клянусь здоровьем тех самых детей, которым только что помог, — произнёс он охрипшим голосом, полным паники и отчаяния. — Я понимаю, как это выглядит... Но я не... Я не такой.

Что со мной происходит? Почему я теряю контроль? Где заканчивается реальность и начинается мой личный ад?

Джамиля села в такси и спустя час была дома.

- Как он мог наглец? Как? Аааааааааа…ааа!

Она сняла верхнюю одежду и направилась в ванну. Горячие струи ударили по лицу, смывая не только косметику — казалось, вода пыталась стереть саму память об этом дне. Но перед глазами всё равно стояло его лицо: самодовольная ухмылка таксиста, когда он назвал сумму.

— С вас пять тысяч, красавица.

Джамиля похолодела.

— Сколько?! Там от силы на полторы! Вы кругами меня возили?!

— Пробки, дорогая. Сегодня день такой... золотой. Не нравится — полицию зови, — наглец вальяжно откинулся на спинку сиденья, демонстрируя полную безнаказанность.

Спорить было бесполезно. Денег едва хватило, оставив её с пустым кошельком и звенящей яростью внутри.

Она выключила воду. В зеркале над раковиной отражалась бледная, дрожащая от злости девушка с покрасневшими глазами. Полотенце упало на стиральную машину. Джамиля вышла из ванной, оставляя мокрые следы на ламинате.

Квартира встретила её тишиной. Тишиной, которая обычно успокаивала, но сейчас лишь усиливала пульсацию крови в висках. Ей нужно было выговориться. Немедленно.

Рука сама потянулась к смартфону, лежавшему на комоде. Палец скользнул по экрану, открывая мессенджер. Нужный чат был вверху списка.

«Ты не поверишь, что со мной случилось», — напечатала она трясущимися пальцами, прикрепляя скриншот приложения такси с безумным тарифом «сегодня-золотой-день».

Курсор мигал в поле ввода всего секунду. Ответ прилетел почти мгновенно, словно мама Yuhanna ждала сообщения:

Мама (Yuhanna):

Джами, золотце моё, только без паники. Дыши глубоко. Вдох... выдох...

Пять тысяч?! Да он совсем совесть потерял! Вах, бессовестный человек.

Скинь мне геолокацию этого таксопарка и его номер машины, если есть. Я сейчас же звоню своему двоюродному брату Рустаму, ты помнишь его? Он начальник службы безопасности как раз по транспортным перевозкам. Мы этого "золотого" наглеца из-под земли достанем, клянусь памятью отца.

Внизу уже появлялось уведомление о входящем видеозвонке от мамы. Джамиля посмотрела на экран телефона, потом на своё отражение в тёмном окне. Вытерла мокрую щёку ладонью, пытаясь успокоить дрожь, и приняла вызов.

Экран вспыхнул, и появилось лицо мамы. Yuhanna сидела в своём любимом кресле — Джамиля видела знакомый узор на спинке, — одетая в домашний халат, но с волосами, уложенными так идеально, словно она ждала гостей.

— Джамочка, говори! — голос матери звенел от напряжения и готовности к бою. Она прижала телефон крепче, будто боялась упустить хоть слово. — Я уже открыла контакты. Говори фамилию этого... шайтана!

— Мама, стой, погоди, — Джамиля невольно улыбнулась сквозь подступающие слёзы. Этот переход от «шайтана» до попытки найти его по фамилии базы был таким типичным для её семьи. — У меня нет его фамилии. Только номер машины: «Триста двадцать семь». И название агрегатора...

— Триста двадцать семь! — перебила её Yuhanna, делая пометку карандашом в блокноте, который всегда лежал у телефона. — Агрегатор я знаю какой, не маленькая. Сейчас мы посмотрим, кто там такой умный стал. Деньги он взял наличкой или списали?

— Наличкой, мама. Последние вытряс, представляешь? — голос девушки дрогнул. Злость снова начала закипать при воспоминании о пустом кошельке. — Мне завтра за квартиру платить, а у меня проезд только остался.

Лицо Yuhanna мгновенно изменилось. Материнская ярость уступила место острой, почти физической боли за дочь. Она нахмурилась:

— Вай ме... Не волнуйся об этом ни секунды. Завтра папа переведёт, забудь. Это такие мелочи, дочка. Главное, что ты дома, целая.

Она сделала паузу, внимательно всматриваясь в экран, оценивая состояние Джамили.

— А теперь слушай сюда. Вытри слезы. Ты слышишь меня? Вытри сейчас же! — тон стал приказным, тем самым, которым она обычно запрещала болеть или грустить. — Нашла я твоего красавца. Рустик мой базу открыл. Машина числится за частником, работает через прокладку. Но ничего, они все там зарегистрированы как на ладони.

Yuhanna хищно прищурилась:

— Мы ему рейтинг-то обнулим навсегда, обещаю. А пока иди сделай себе чай. Крепкий-сладкий. С лимоном. И мне скинь чек из приложения, если система всё-таки успела сформировать заказ до того, как он перешёл на "наличные". Нужно зафиксировать время подачи.

Джамиля почувствовала, как невидимый стальной обруч, стягивавший грудь, начал ослабевать. Рядом была мама. Значит, справимся.

— Хорошо, мамуль. Чайник поставлю. Спасибо тебе.

— Мамуле спасибо скажешь, когда я тебе его извинения голосом послушаю, — фыркнула Yuhanna, но уголки её губ уже поползли вверх. — Всё, целую. Жду чек. Привет холодильнику.

Связь оборвалась. Джамиля опустила руку с телефоном. Квартира больше не казалась пустой и враждебной. На кухне уютно засвистел чайник, и этот простой бытовой звук прозвучал сейчас как самая лучшая музыка на свете.