Тринадцатая глава

Семечки, сплетни и женские обиды. Баба Агафья и Галина Рудакова знают всё про всех. Но сегодня их разговор выйдет за пределы завалинки. И последствия будут серьёзнее, чем кажется.

Сплетница 

Бабка Агафья сидела на завалинке, грела старые кости и внимательно рассматривала редких прохожих, что неторопливо тянулись к сельмагу мимо её дома по пыльной, поросшей бурьяном улице. Солнце уже было в зените, а из-за огородов тянуло укропом и горькой полынью. Где-то в конце деревни лениво брехала собака. 

Из здания администрации вышла Галина — возбуждённая, растрёпанная, в модных, с точки зрения Агафьи, чёрных лосинах и растянутом свитере. Рудачиха комкала цветастый платок, потом накинула его на плечи и принялась размахивать руками, будто отгоняла назойливых пчёл, что-то шепча себе под нос.

«Занятно, занятно, что-ж так взволновало нашу бузотёрку? Видать, опять что-то случилось в Андреевке», — подумала баба Агафья, прищурившись и провожая Рудакову взглядом поверх очков.

— Галка, ты что пыхтишь, как раскалённый самовар? — крикнула бабка, сложив ладони рупором. — Присядь, отдышись, а то лопнешь прямо на ходу!

Галина подошла ближе.

— Дядя Миша выставил меня из кабинета, слыхано-ли? Работы у него много, представляешь, баб Агафь! — Галя вытерла тыльной стороной ладони влажный лоб и с надеждой на сочувствие заглянула бабке в глаза.

— А чего энто ты решила отрывать занятого человека по пустякам? —Агафья сдвинула очки на кончик носа и скептически поджала губы, глядя на взмыленную Рудакову.

— По пустякам? — Рудакова опешала. — По пустякам?!

— Что случилось-то, толком скажи, — бабка похлопала ладонью по уже теплому дереву рядом с собой, приглашая присесть. 

— Что случилось!? Всё тоже случилось!

— Да говори ты толком, Гал, а не кричи, как ошпаренная, только пыль подымаешь.

Галка посмотрела внимательно на Агафью, переступила с ноги на ногу, будто прикидывая, стоит ли рассказывать старухе то, что не заинтересовало самого участкового. Вздохнула, махнула рукой — мол, была не была.

— Да жаловаться ходила, — слезно проговорила Рудачиха и шмыгнула носом. — Куды ж ещё идти, если порядок нарушают?

— На кого? — старушка водрузила очки на переносицу, поправила платок и подалась вперёд, заинтригованная.

— Да на эту, — женщина махнула рукой в сторону леса, где чернели крыши крайних домов.

— На Василису, чё-ли?

— На неё, на шлёндру с мельницы. На кого ж ещё? Окромя неё, в нашей деревне безобразия разводить некому!

— Чем же она тебе опять не угодила? — бабка достала из кармана мешочек с семечками, развязала узелок и протянула Галине.

— Беспутствует! — Эмоции Рудоковой били через край — она всплеснула руками, чуть не задев бабку по плечу. — Страм на всю деревню, вот что я думаю!

— А ты ль сама видала? — Агафья неторопливо взяла одну семечку, вставила между зубов, но не разгрызла — ждала ответа.

— Сама нет, — Рудачиха сдёрнула платок с плеч, пригладила взлохмаченные волосы и повязала его на голову. — Люди сказывали. Верные люди, не брехливые.

— Так люди много чего могут брехать, кажному верить? — бабка лузгнула семечку, выплюнула шелуху и прищурилась на Галину.

— Может, и не каждому, но тот, кто поведал — врать не станет. 

— И чего такого интересного тебе про Василису рассказали? — бабка протянула Галине горсть семечек, та машинально взяла и положила одну в рот.

— Она с твоим постояльцем шашни крутит! — Рудачиха выпалила это громко, даже оглянулась, не слышал ли кто.

— С Сергеем, чё ли? Так он уехал намедни, — старушка удивлённо подняла бровь.

— Да не-е, с Володимиром, красавчиком твоим. С этим, московским мачо.

— Эн-то да, мужик красивый, Бог расстаралси! И статен и фигурой ладен, но вот характер не… вроде и волосы седые в голове, а скачет аки тот козлик молодой, — бабка забросила семечку в рот, щелкнула, сплюнула.

— Так вот Васька его и приглядела…

— А дядя Миша, что на всё энто сказал? — старушка замерла с очередной семечкой в руке, ожидая самого интересного.

— Сказал, что это… частная жизнь кажного. По конституции, говорит, Российской Федерации, любой человек имеет право на частную жизнь, и в его компетенцию это не входит. Вот такие пироги, — Галина развела руками и выдохнула обиженно.

— Ты садись, Галочка, — бабка похлопала ладонью по тёплым доскам завалинки. — Посиди со старушкой, расскажи подробности грехопадения.

— Да толку-то, баб Агафь!

— Нет, нет, ты уж расскажи мне толком, с чего взяла, что Володька с Васькой шашни крутит, кто сказал? Али — это опять фантазии твои?

— Да кака фантазия?! Говорю же — точно знаю, — Галина обиженно посмотрела на старушку, но явно обрадованная случаем, присела на завалинку, в надежде пополнить от старушки компромат на москвича. — Нет у меня, баба Агафья, фантазии, всю правду говорю, оттого и страдаю.

— Говоришь, любовь крутит наш москвич с оной, — бабка ткнула пальцем в сторону леса. — А может, ведь, такое и быть. Гляжу я, постоялец мой ночами где-то теряется, сердешный. И чуланчик с чёрным ходом заставил меня открыть.

— Да не только ночами, но и днями! Под каждым кустом с ней любовь накручивает твой Володька.

— Он-то не мой, но новость, так новость, — старушка зачерпнула уже горсть семечек, отправила в рот, задумчиво прищурилась, причмокнула губами, будто пробовала известие на вкус. 

— Твой, твой жилец! А он ничего не рассказывает?

— Нет. Только придёт, засядет в своей комнате, аки сыч, и пишет что-то в блокноте, не то что Серёженка. Тот и поговорит, и расспросит. А этот мимо шмыг — и нету. Только скрип половиц...

— А ты не заглядывала в блокнот-то? 

— Да, что ты Галина? Разве можно?

— Можно, баб Агафь, для дела-то даже нужно.

— Для какого такого дела? — бабка понизила голос, подалась вперёд, ловя каждое слово Рудоковой, и даже рука с семечками на миг замерла в воздухе.

— Так сведения для дяди Миши разузнать.

— Глядела, да разве что поймёшь? Телефоны разные, фамилии, адреса, да заметки всякие.

— Вот, и я же говорю — извращенец! — Галина хлопнула ладонью по колену бабки и покачала головой с видом знатока.

— Почему извращенец-то? — бабка повернулась всем туловищем к Галке.

— А потому. Люди есть такие — они с женщиной любовь покрутят, а потом записывают всё: кто на бумагу, кто на видео, а кто и похлеще — вещи женские воруют. Их так и называют — фетишистами.

— Как, как называют? Фете-жиз-дами? — старушка произнесла новое слово по слогам, словно дегустируя, поморщилась, сплюнула шелуху. — На фашизм смахивает. А вещи воруют, так, наверное, продают опосля?

— Слово-то немцы придумали, — Галина перешла на шёпот, пододвинулась поближе к старушке, будто доверяла великую военную тайну. — Намедни кум с города видеокассету привез, так там мужик с девками любовь покрутит — и трусики у кажной стащит. Целый чемодан набрал.

— А зачем мужику-то трусы бабские? — удивилась Агафья и даже семечкой поперхнулась, закашлялась, перекрестилась.

— На память. Извращение такое, я же говорю — фе-ти-шизм!

— А Владимир тоже трусы, того, тащит? — бабка понизила голос и оглянулась по сторонам.

— А кто его знает, може, и тащит, — Галина заговорщицки подмигнула и хрустнула семечкой с довольным видом.

— Не, не! Я у него трусов бабских не видала, только мужские, но красивые, дорогие видать.

— А, я смотрю, баба Агафья, ты о скарбе постояльца хорошо осведомлена.

— А как же, може у него взрывчатка у сумке, по телевизору разное показывают.

— Не, энтонт по любовной части!

— Да, чудно, — бабка выплюнула шелуху изо рта и забросила новую горсть.

— А ты анекдот про трусы не слыхала? — спросила елейным голоском Рудакова.

— Не, расскажи, Галя, я анекдоты страсть как люблю.

— Только старый, ещё из детства моего.

— Сказывай, сказывай…

— Приходит, значит, в магазин американка и покупает тридцать штук трусов.

— А зачем много-то так? — удивилась бабка, приподняв бровь и даже семечку уронила в бурьян.

— Вот, продавщица и спрашивает американку: зачем, мол, так много трусов-то? Та ей и говорит: «через месяц еще зайду».

— А-ах она их не стирает, что ли? — бабка задумчиво покрутила семечку в пальцах.

— Наверное. Но это не весь анекдот. Через минуты двадцать следом за американкой француженка приходит в магазин, просит продать семь штук трусов. Продавщица спрашивает у неё, мол, отчего семь? Та говорит, что на неделю, а через неделю зайдёт, ещё, новых купит.

— Во дают, — засмеялась баба Агафья, хлопнув ладонью по колену Галину.

— А ещё через полчаса русская заходит, просит продать пять штук. Продавщица, заинтересованно так спрашивает: а почему пять? Американка заходила — тридцать брала, на месяц, француженка — семь, на неделю. А русская-то отвечает: «На пятилетку беру! В конце пятилетки зайду, прикуплю ещё пяток».

Резкий, раскатистый смех Рудаковой спугнул сидящую на столбе ворону — та взлетела, покружила над домом бабки Агафьи и улетела, громко каркнув на прощанье.

— А чего смешного? — посмотрела на Галину старушка, поправила сползший платок. — Я ещё при Советском Союзе трусы брала, так до сей поры ношу. Нынче таких не укупишь — одна синтетика…

— Так ты, бабушка, трусы-то мужикам не раздаёшь, вот потому и носишь по сей день, — продолжая хохотать, утирала слёзы охрипшая Галина.

Читать тут: "Савелиса"