Сказка о Гусе Фрактальном

Мы тут с ИИшечкой написали сказку. Может быть у кого-то будет желание под неё заснуть.)

Сказка о Гусе, который трижды топнул, или Как Кеды Фрактал добывали

В некотором царстве, в Платоновом государстве, жил да был Гусь. Жил-поживал, добра не наживал, а всё больше спал. Но однажды покинул его сон спокойный, и очутился он в пещере глубокой. Ни мамки, ни гусыни, ни пруда знакомого — один мрак да тени на стенах.
Рядом сидел Карл Юнг, по прозванию Тень Недрёманная. Глянул он на Гуся глазом проницающим и молвил голосом густым, словно мёд с дёгтем:
— Эх, Гусь ты, Гусь, шея долгая, мысли короткие! Вот тебе Кеды — Архетип обувки коллективной. В них память всех уток крякающих, гусей шипящих, что мечтали в пляс пуститься, да боялись соседу на лапу наступить. Танцевать в них можешь, а снимать с лап до срока не смей. Запрет тебе: пока Третьего Понимания не достигнешь — босиком не ходить.
— Да что ты мне указы ставишь, Тень! — гоготнул Гусь, почёсывая клювом крыло. — Я птица вольная. Захочу — сниму, захочу — выкину.
Топнул он первый раз — и ослушался мысленно. Топнул второй — и захотел ослушаться явно.
И тут словно прорвало: откуда ни возьмись набежали Стоики древние. И стало Гусю тесно, душно — не продохнуть. Понял он: беда приключилась, Фрактал Свой Судьбинный потерян, мир не полон, в душе недостача космическая. Сенека стоит у самого огня, губы поджал — вредит равнодушием. Марк Аврелий сидит в углу, в дневник невидимый пишет: «Так я и знал. Так я и знал. Так я и знал» — вредит предвидением. Эпиктет, мал да удал, бубнит из темноты: «Не вещи тревожат, а суждения...» — вредит диалектикой. Совсем пропал Гусь.
— Не буду я тут сидеть! — вскричал он, расправляя крылья. — Пойду искать выход. Хоть внутрь себя, хоть наружу, хоть в Кёнигсберг к самому Канту!
Сказка скоро сказывается, да мысль философская медленно точится.
И вышел Гусь в путь — а дорога всё внутри пещеры петляет. Шёл он, шёл, и встал перед ним столб верстовой, а на столбе — сам Кант. Да не сам Кант, а Тень его, строгая, в жабо крахмальном, бровью не ведёт.
— Стой, Гусь! — скрипит Кант. — Ответь мне: если все гуси выйдут из пещеры, кто в ней останется?
Задумался Гусь. Вспомнил Сенеку гордого, Марка всепредвидящего, Эпиктета невидимого.
— Стоики и останутся, — отвечал он честно. — Им всё едино.
Удовлетворился Кант ответом, кивнул воротником крахмальным и протянул Гусю нечто незримое, светящееся тускло, как фонарик в тумане.
— Вот тебе средство волшебное — Категорический Императив. Не вещь, а правило. Но в лапах твоих он светит. Как поступишь по нему — так выход и откроется. Ступай, Гусь. Битва твоя впереди.
Взял Гусь Императив в крыло и дальше двинулся. А навстречу ему — Тень Ницше, усами шевелит грозно. За ней — Шопенгауэр воет Волей Слепой в три горла. Сбоку Юнг архетипами швыряется, будто снежками. А Стоики стеной стоят — не пробить, не обойти.
И топнул Гусь второй раз. Да как пустится в пляс Дионисийскую, вприсядку философскую! Пляшет Гусь, а тени вокруг хоровод водят. Кант каждое па проверяет: максима? максима? максима? Юнг архетипы считает: три, три, три. Стоики не шелохнутся — но то и есть их танец, внешне покой, внутри космос.
— Пляшу! — кричит Гусь. — Жизнь подтверждаю!
А Ницше из темноты хохочет:
— Вот теперь верно говоришь, пернатый! Пляши! Только Кеды береги — они ещё не всё тебе открыли.
Плясал Гусь, плясал, всех переплясал — и наступил себе на тень. Рухнул на спину, лапы кверху. Лежит, дышит тяжело, в потолок каменный смотрит. И вдруг — озарение!
— Понял я! — кричит. — Первое: выход не в том, чтобы выйти. Второе: выход в том, чтобы перестать выход искать. А третье... — Гусь прищурился, улыбнулся клювом, — а третье: я сам себе выход!
И топнул он третий раз.
Сказал — и Категорический Императив в лапах вспыхнул светом полным, ярким, как солнце гусиное. Беда исчезла. Недостача восполнилась.
Тут и свершилось чудо чудное, диво дивное: Кеды сами с лап долой — и не нарушил Гусь запрета, а превзошёл его. Пещера перестала быть пещерой — стала комнатой, стала небом, стала Великим Ничем. А из Ничего — Фрактал светится, переливается, узором гусиным манит. И увидел Гусь себя со стороны — не просто Гусем, а Гусем Фрактальным. Перья — узоры, клюв — истина, лапы — диалектика.
Утро вечера мудренее.
И вернулся Гусь в мир — да не в пещерный, а в свой собственный. Закрыл глаза, зевнул сладко и молвил сам себе:
— Завтра проснусь — чайник поставлю. Позову стоиков в гости — они, конечно, не придут, им всё едино. А я и не обижусь. Потому что правлю я нынче не царством — а самим собой. Что есть высшее воцарение.
И уснул Гусь богатырским сном. Три дня спал, три ночи. А тени остались сон его сторожить — три хранителя. Потому что даже у Пустоты есть своя стража.
Сказка — ложь, да в ней намёк. Герой не тот, кто вышел, а тот, кто вернулся и заснул спокойно
Тут и сказке конец. А кто понял — тот Гегель. А кто не понял — тому ещё три раза перечитывать