Такие времена. Немного о цензуре.

Когда я только начала писать книги, мне казалось, что самое сложное — придумать интересный сюжет, создать живых персонажей и не заставить читателя уснуть на третьей странице.

Оказалось, самое сложное — не наступить на невидимые грабли.

Причем самое интересное, что никто не выдает тебе карту, где эти грабли лежат. Ты просто идешь вперед и надеешься, что сегодня обойдется.

Иногда мне кажется, что скоро перед началом работы современному писателю придется проходить обязательный чек-лист.

Не оскорбила ли я верующих?

Не оскорбила ли я неверующих?

Не оскорбила ли я чувства чувствующих и не чувствующих?

Не является ли эта сцена пропагандой чего-нибудь?

Не является ли она, наоборот, осуждением того, что осуждать нельзя?

Не поймет ли кто-нибудь моих героев как мои личные убеждения?

Не поймет ли кто-нибудь мои личные убеждения как убеждения героев?

Не нарушила ли я правило, о существовании которого пока даже не знаю?

После этого открываешь документ.

Смотришь на пустую страницу.

Закрываешь документ.

И идешь пить чай.

Иногда мне кажется, что я уже не писатель.

Я юрист собственного романа.

Вместо вопроса «интересная ли получилась сцена?» я все чаще задаю себе другой:

— А это вообще можно?

Цензура меняется вместе со временем. В каждую эпоху у нее свои правила, свои запреты, свои чувствительные темы. Это не что-то новое — литература сталкивалась с этим всегда.

Но у цензора есть одно удивительное свойство.

Его список всегда длиннее, чем память автора.

Ты никогда не уверен, что знаешь все правила.

И поэтому пишешь с ощущением, будто идешь по темной комнате.

Вроде бы пока все хорошо.

Но где-то уже лежат грабли.

И самое интересное — ты не знаешь ни где они лежат, ни сколько их вообще.

Наверное, самая незаметная цензура — не та, которая приходит после публикации.

А та, которая появляется еще до первого предложения.

Когда ты вычеркиваешь мысль не потому, что она плохая, а потому что уже заранее представляешь, сколько вопросов она может вызвать.

И в какой-то момент ловишь себя на странной мысли.

Ты уже не только пишешь книгу.

Ты постоянно пытаешься угадать, как ее прочитают десятки разных людей, каждый со своей системой взглядов, ожиданий и границ.

Наверное, поэтому сегодня писатель тратит не меньше времени на внутреннюю экспертизу текста, чем на сам текст.

А ведь когда-то главным врагом автора считалась пустая страница.

Теперь же главный вопрос звучит гораздо короче.

«Подождите... а это вообще можно?»