Чингиз Айтматов " И дольше века длится день" ("Буранный полустанок")

И опять Айтматов, "Буранный полустанок" ("И дольше века длится день") — читала почти впервые, потому что прочитанное почти тридцать лет назад впопыхах перед экзаменом на филфаке — несчитово.
Сразу же, с первых же страниц — падаю внутрь книги, в Сары-Озекскую степь, в жизнь обитателей крохотной станции — рабочих-железнодорожников, привязанных к своим поездам и путям, как хозяева привязываются к выращенным из малышей-сосунков верблюдам. Текст — невероятный, он затягивает, он дарит целое небо воздуха в лёгкие, он заставляет почувствовать все звуки и запахи степи, прикоснуться ко всем , даже самым тонким, струнам мироздания и людских душ — тех, кого оно заключило на крохотном пятачке разъезда Боранлы. Текст — это волны полумифического Арала из легенд Едигея, они укачивают, они же и затягивают на глубину, и вот ты уже не сторонний читатель, а — одна из рыб этого огромного прекрасного моря...
Странно, но почему-то Айтматов (когда он — именно в своей культурной парадигме и не покушается объять соседние, как было в "Плахе") удивительно гармоничен — и о чем бы не писал, итогом и послевкусием будет не трагический разрыв прошлого с современностью, не горечь человеческой драмы (как в случае с семьей Абуталипа и Зарипы), не неравная борьба человека и толпы. Невозможно — и неправильно! — видеть в айтматовском романе лишь набор дидактических открыток с ярлычками "манкурты легенды и манкурты настоящего", "влияние эпохи культа личности на жизнь простого человека", "противостояние совести и комфортного существования" и прочей подобной школьной дребедени, раздергивающей целое и живое на цитаты и обёртки.
Айтматов — о жизни и никоим образом не о смерти. Даже когда пытается "заактуалить" какие-то проблемы реальности или человеческого бытия. Как можно умирать, когда в сердце бьется сказание о Раймалы-аге и певице Бегимай, о Найман-Эне и белой птице из её платка. Об упрямом и гордом балбесе-верблюде Каранаре, о его хозяине — верном, сердечном, честном Едигее, который — совсем наш, совсем как мы — и так же ошибается, распахивает душу, плачет от ненависти и от любви, буянит до умопомрачения и до озверения работает, бьётся в кровь о железные засовы, за которыми прячут правду... Если есть ещё такие истории, такие песни и такие сердца — то жива будет наша планета во веки веков, и ничто не сокрушит её.