Когда видишь сцену, но не знаешь, с чего начать.

Начал новую главу и снова столкнулся с тем, что мешает мне писать.

Я мыслю кадрами. Я вижу, как движется человек, как двигается рука, где стоит камера, на что фокус, как играет актёр, какие эмоции, какое освещение. Для меня глава книги — это серия сериала. Я вижу её целиком. Но когда сажусь писать — трачу час, чтобы просто решить, как перенести кадр из головы в текст.

Вот что вышло из этого переноса. Начало новой главы. Без объяснений. Без контекста. Просто — кадр.

Согласитесь, это выглядело бы лучше в сценарии для сериала, чем в книге. Но это — мой стиль. Я не умею иначе. И, наверное, не хочу.

Начало главы.

Пальцы вдавились в стекло — растопыренные, неестественно прямые. Подушечки побелели от давления, только у основания ногтей проступил слабый розовый оттенок. Между вторым и третьим пальцами медленно росла капля: она набухала, колеблясь, потом перевалилась через край и поползла по коже к запястью, оставляя блестящую дорожку.

Рука дёрнулась вниз. Быстро. Резко, по косой.

По влажному стеклу скользнула ладонь — она вела её с усилием, чуть сгибая пальцы, словно разглаживая невидимую ткань. Позади пальцев, на мутном от конденсата стекле, прорезалась чистая прозрачная полоса. Серая вода, сбитая движением, скатилась к нижнему краю ладони, собралась там дрожащим валиком, повисла и сорвалась с запястья тяжёлой каплей — она упала, оставив на руке единственную мокрую нить. Пальцы разошлись веером: между ними на мгновение натянулись тонкие, блестящие перепонки из воды, потом лопнули каждая в отдельности, беззвучно.

Рука замерла внизу. Пальцы расслабились. Стекло стало прозрачным — от края до края.

Патриция Новик не отводила взгляда. По её щекам текли слёзы — они струились по скулам, сбегали к подбородку, но лицо при этом сияло, уголки губ были приподняты, и улыбка становилась шире с каждым мгновением. Она опустила голову, прижалась лбом к стеклу, и выдохнула в гладь — тёплый пар на мгновение затуманил чистое место, а губы её шевелились, складываясь в беззвучные слова, похожие на облегчение.

Потом она резко выпрямилась. Отшатнулась от стекла и повернулась к Фаусту, стоявшему в двух шагах позади. Слёзы ещё не высохли, но взгляд её горел — острый, ликующий, полный торжества. Голос срывался с хрипотцой, но звучал громко, отчётливо, почти победно:

— Господин Фауст, вы гений. Вы превратили Серафима в бога. Вы стабилизировали то, что не мог он.

Она снова обернулась к колбе и спросила, обращаясь уже не к Фаусту, а к тому, что было внутри:

— Как?