Юноша на берегу моря

Он сидел на самом краю волнореза, опустив ноги в тяжелую, как ртуть, воду. На вид ему было лет девятнадцать — потрепанная джинсовка, взъерошенные соленым ветром волосы и абсолютно пустой взгляд, устремленный за горизонт.

В руках у него была обычная белая чашка. Каждые три минуты он аккуратно зачерпывал ею морскую воду, поднимал к губам, но не пил. Вместо этого он шептал в чашку какое-то слово, а затем выливал воду обратно.

Я наблюдал за ним из окна прибрежного кафе уже второй час. Мой кофе давно остыл, но оторваться было невозможно. Это не было похоже на арт-перформанс или безумие. В его движениях сквозила пугающая, математическая точность.

Наконец я не выдержал. Расплатился, вышел на пляж, стараясь не шуметь галькой, и подошел ближе.

— Привет, — тихо сказал я, остановившись в паре метров. — Что ты делаешь?

Юноша не вздрогнул. Он медленно повернул голову. Его глаза оказались странного, почти прозрачного серого цвета, без единой прожилки.

— Перевожу, — ответил он. Голос звучал так, будто он долго молчал.

— Переводишь? Море?

— Да. Оно сегодня слишком громко думает. Если не убирать из него лишние слова, к вечеру начнется шторм. А мне нельзя шторм. У меня завтра экзамен по термодинамике.

Он снова зачерпнул воду.

— И какое слово было последним? — спросил я, чувствуя, как реальность вокруг начинает незаметно плавиться под августовским солнцем.

Юноша посмотрел в чашку, где колыхалась серая вода, и серьезно произнес:

— «Одиночество». Слишком банально для такого глубокого водоема. Я заменяю его на «черничная ночь». Так спокойнее.

Он вылил воду. В ту же секунду волна у моих ног, до этого глухо бившаяся о камни, вдруг затихла и пустила по воде легкий фиолетовый блик.

Юноша поднялся, отряхнул джинсы, спрятал чашку в рюкзак и пошел прочь по пляжу, даже не обернувшись. А я остался стоять у воды, которая теперь явственно пахла спелой лесной ягодой.