Столбы. Пятьдесят лет спустя.

Они ждали меня. Как только я выбрался с этой бесконечной лестницы к слонику и вышел на площадку — я их увидел. Они меня ждали. Корреспондент и оператор с телевидения. Я подсознательно тоже ждал их. Подошел, сделал вид, что не замечаю, но краем глаза увидел, как они оживились и засуетились. Конечно же, им нужна была жертва. Этой жертвой оказался я. Точнее — они оказались этой жертвой. Спроси меня о чем-нибудь, только по-настоящему, заинтересованно, а не формально — и живым не уйдешь. Я тебе все расскажу: от сотворения мира до наших дней. Они спросили.

Это мой поход с семьей на красноярские Столбы спустя пятьдесят лет. Но они, корреспонденты, не главные, они так, под руку попались. Главное — дальше.

Тишина! Та самая утренняя тишина Столбов. Туристы уже есть, но не кричат, переговариваются шепотом. По-другому тут нельзя. Только шепот. Эти громады под летним утренним солнцем — они не подавляют, они дают особое чувство. Благоговение. Как в храме.

Когда я по просьбе корреспондента стал рассказывать о ходах на Первый столб, я почему-то неестественно задрал вверх обе руки, согнул их в локтях и так простоял все интервью. Впрочем, понятно: показывал ходы руками. Но даже когда не показывал — так и стоял, руки вверх. Меня это потом напрягло: не станут монтировать, уж больно нелепо выгляжу.

Я пришел с женой, сорокапятилетним сыном, внуком и другом внука — им по шестнадцать. Пока я махал руками перед телезрителями, ребята разбежались в разные стороны и полезли кто куда. Я, передав телевизионщикам жену — она тоже столбистка, — рванул сгонять их в кучу. Они-то ни черта не знают: куда лезть, а куда нет. А я знаю. Знаю — но не помню. И еще Столбы оказались намного выше и грандиознее, чем в моих воспоминаниях.

Прыгая по камням, загоняя отару детей к правильному выходу с Чертовой кухни, я сам ощутил себя тем пацаном. Правда, мне тогда было шесть, потом десять, четырнадцать и дальше до двадцати. Но по этим развалам я в десять пешком ходил. А в шестнадцать мы с другом уже серьезные ходы осваивали. И вот на тебе: вижу знакомые места, знаю, что надо идти пешком, хочу — аж трясет, — но не понимаю как. Именно это ощущение и было тем самым первым моим чувством, когда я пришел на Столбы сознательно и сам, без проводников. В шестнадцать. Как мой внук сейчас.

Есть такое: когда с горы не идешь, а бежишь, прыгая как козел, хватаешься за деревья и орешь от счастья. Но это восторг уже зрелого столбиста — лет семнадцати-восемнадцати. Мне хватило примерно часа, чтобы проскочить отрезок «шесть — семнадцать». И еще десять часов спустя — чтобы подойти к девятнадцати. А вот в последний мой столбовский год, когда мне было двадцать, — вряд ли я смогу вернуться. Коммунар. Перья. Митра. .. Ну баламуты я возможно залезу. Только скальники купить и катушки попрыгать… Это день два….

Я и сорокапятилетнего сына гонял. Он тоже стал пацаном. Только упрямым, со своим стержнем и со своим сыном. Я застрял во всем том времени. Перечислял по этапам и возрастам чисто технику скалолазания. А что до ощущений — так оно все свалилось в одну большую кучу. И история, и предыстория, и настоящее, и будущее. И старые эмоции, и новые.

Первый раз пришедший на Столбы, но очень желающий залезть человек боится, не имеет умений, знаний, техники. И лезет, цепляясь руками и ногами, — где на коленях, где на пузе. И только познав скалу, человек выпрямляется, встает на две ноги и идет пешком там, где раньше полз. Так человек обретает крылья.

Удивительно, но в плане страхов я вернулся в ту юность. Мне не страшно, потому что у меня, как и тогда, нет обязательств. Я почему не ходил туда пятьдесят лет? Потому что, когда родился первый сын, я жестко осознал ответственность. Сейчас ее нет. Разве только за жену. Она хоть и столбистка, но туда не хочет. В этот раз она тоже проживала свою юность, но ее это проживание, наверное, пугает. Так что я не пойду на Столбы потому, что у меня есть она. И она не даст мне залезть туда, куда я мог бы залезть без нее, — даже если сама туда не пойдет.

Я и внуку не могу сказать: «Не спрашивай родителей, иди на Столбы, мы не спрашивали!» Не имею права. Хотя чувствую именно так.

Видимо, поэтому старые столбисты возвращаются на Столбы в преклонном возрасте. Либо окончательно порвав с женой, либо овдовев. Взрослые дети не тянут. Я знаю стариков, которые возвращаются сюда, оставшись одни. Они лезут так, будто догоняют самих себя.

Я пришел с женой. Сегодня я не лезу. Я знаю: если когда-нибудь вернусь один — полезу. Но я предпочел бы никогда больше не возвращаться. Птому что люблю.

Столбы ждут. Они всегда ждут. Вопрос только в том, с кем ты к ним придешь — и с кем уйдешь.