Отрывок из главы "Субботник" романа "Ожившие по ошибке"

На следующем уроке труда, недалеко от школы им. Пушкина, в парке, где ветер шелестел листвой, а солнечные лучи играли на траве, Вова Савельев, стиснув зубы, мучился, пытаясь забить скворечник к дереву. Где‑то вдалеке щебетали птицы, будто подшучивая над неуклюжими школьниками. Бедный Вова … ‑ его лицо покраснело от напряжения, а руки дрожали от усилий. Молоток прыгал в его ладонях, как живой, а гвозди упрямо не желали входить в древесину. И будто сама природа смеялась над тем, как Вова странно и смешно держит молоток, словно в первые в жизни, и как же сложно попасть ему по гвоздю. Двое его дружков – Пельмень и Юра – стояли рядом, скрестив руки на груди, и с недоумением наблюдали за тщетными попытками Вовы; сложно было смириться, что теперь их крутой командир стал предметом насмешек, ‑ а при виде скворечника, их лица выражали смесь скуки и лёгкого ужаса: они явно не понимали, как вообще можно справиться с этой «миссией».

Рядом стояла Скелет‑Татьяна. Стояла смирно, ровно, ‑ её металлические суставы поблескивали на солнце, а красный галстук контрастировал с холодным блеском корпуса. Около двадцати школьников, вооружённых инструментами, с интересом следили за происходящим, перешёптываясь и хихикая. А маленькая Ксения, словно советская пионерка с современным уклоном, носилась вокруг с самокатом, звонко смеясь над пытками Вовы.

– Может, сделаем проволокой? Георгий говорил: гвоздём вредно для дерева, – с надеждой в голосе обратилась Ксения к Скелету‑Татьяне, наблюдая, как Вова в очередной раз промахивается и едва не бьёт себя по пальцу.

Некая жалость пришла к девочке, когда она вспомнила, что Вова недавно чуть не сломал себе пальцы, пытаясь сразиться со Скелетом за школой.

– И проволока тоже вредна, – твёрдо отрезала Скелет‑Татьяна, скрестив руки в характерном жесте.

И тут послышался резкий вой, который так прошёл по всему парку, что кружащие птички с испугом отлетели.

– Я не буду делать эту фигню!

Это вдруг заорал Вова, потеряв терпение.

С размаху он швырнул молоток на траву. Тот с глухим стуком отскочил к корням старого дуба.

Но Скелет‑Татьяна молниеносно схватила его за руку. Её металлические пальцы были холодны и твёрды, как сталь.

– Тише, шнурки в стакане! – произнесла она.

Вова замер, удивлённо уставившись на неё. Фраза показалась ему абсурдной, но что‑то в тоне Скелета заставило его мгновенно успокоиться. Глаза Вовы тут же растеряли весь гнев и притухли, как только почувствовали металлические пальцы, больно взявшие его за кисть. Мгновенно Вова опустил глаза так, словно уронил их, когда в пустых глазницах перед своим носом он вдруг увидел реальные глаза, ‑ глаза из прошлого. Затем взгляд Вовы со страхом поднялся, пройдясь по чёрной юбке и остановившись на красном галстуке, ‑ оттуда над ним смеялась маленькая эмблема черепахи. Юра и Пельмень застыли не месте также, как и вся компания, и даже не проронили ни слова, ведь помнили: сопротивление этим странным роботам‑педагогам может обернуться серьёзными неприятностями, и директор школы явно на их стороне, чтобы не случилось …

– Товарищи, сейчас же подберите молоток, – скомандовала Скелет‑Татьяна, обращаясь к Юре и Пельменю. Её голос не допускал возражений.

Пока двое дружков Вовы нехотя направились поднимать злополучный инструмент, Ксения, не теряя времени, обратилась к Скелету‑Татьяне, взметнув свои глазки наверх так, словно умоляющий котёнок:

– Можно я прокачусь чуть‑чуть, пока этот Вова всё доделает?

И глазницы опустились, и теперь и Ксюша на миг словно увидела реальные глаза, но которые были слишком заботливы и слишком уважительны к ней, что на миг пронзило Ксюшу, ведь никто из взрослых никогда так на неё не смотрел …

– Да, милая, можно. – ответила Скелет‑Татьяна.

И Ксения, словно ракета, сорвалась с места. Её самокат заскрипел, рассекая воздух. Лёгкий смех и веселье Ксюшечки эхом разнеслись по парку. Она мчалась между деревьями, ловко объезжая корни и скамейки, наслаждаясь свободой и лёгким ветерком в волосах. Но вдруг её весёлый бег прервался: впереди, на старой деревянной скамейке, расположилась группа подростков. Они были явно старше Ксении – лет по шестнадцать‑семнадцать. Их лица покраснели, движения были вялыми, а речь несвязной. На скамейке валялись пустые бутылки, а воздух вокруг них пропитался запахом алкоголя и сигарет. Подростки громко ругались матом.

Маленькая Ксения резко затормозила, едва не врезавшись в ствол дерева, и её глаза расширились от возмущения.

– Ого, я сейчас Татьяне скажу, и вообще вас заберут! – громко сказала она, сложив руки на груди, как маленький командир.

Пьяная молодёжь сначала уставилась на неё с недоумением, будто не веря своим глазам. Один из парней лениво потянулся, вытирая рот рукавом, и пробормотал:

– Чё надо, мелкая?

Но в этот момент они заметили фигуру Скелета‑Татьяны, невозмутимо наблюдающей за ситуацией неподалёку. В глаза тут же врезались её школьная форма и красный галстук, и подростки на мгновение замерли, будто увидели привидение.

– Блин, валим, чё за жесть ... – прошипел один из них, резко поднимаясь со скамейки. Остальные, не раздумывая, последовали его примеру. Они подхватили свои вещи и, шатаясь, бросились вглубь парка.

Ксюша, не теряя ни секунды, развернула самокат и помчалась обратно к группе. Её глазки горели азартом, когда она примчалась обратно, и запыхавшись, она указала рукой в сторону:

– Там .... там пьяные пацаны сидели … убегают!

Все школьники, как по команде, повернули головы в указанном направлении. Скелет‑Татьяна медленно кивнула, и костяные губы будто слегка улыбнулись, радуясь эмоциям девочки, и из её пустых глазниц будто сверкнуло холодным светом.

– Вон, хотите стать такими тунеядцами? – строго спросила она, обращаясь к Юре, Пельменю и Вове.

Затем она перевела взгляд на Ксению и добавила с нежностью в голосе:

– Ксюшечка, они совсем страх потеряли и не завяжут с этой сивухой. Не переживай. В следующий раз мы сообщим по месту работы их родителей.

***

Той же ночью, Вове Савельеву приснился кошмар, ‑ будто сотканный из самых потаённых страхов. Он оказался посреди школьного двора, вместе с Юрой и Пельменем, ‑ но двор был не таким, как всегда. Тишина окутала пространство, густая, как вязкий туман. Казалось, город опустел: ни звука, ни движения – только безмолвная пустота. Вова стоял с граблями в руках, словно обречённый воин перед битвой, а битва уже началась. На него обрушивался нескончаемый поток осенних листьев. Они летели отовсюду и кружились в безумном танце, образуя целую гигантскую живую гору прямо перед Вовой. Листья, будто наделённые злым умыслом, стремились окутать его, поглотить целиком. Лицо Вовы пылало, искажаясь в отчаянной гримасе; он отбивался от листьев с безумной скоростью, взмахивая граблями с яростью. Его движения были судорожными, почти истеричными, он пытался сокрушить этот кошмарный вихрь, но листья не прекращали атаки. Они кружились, закручивались в спирали, угрожающе нависали, словно живое существо, жаждущее задушить свою жертву. Вова чувствовал, как эта гора листьев тянет его внутрь, пытается всосать, как чёрная дыра. Сердце колотилось в бешеном ритме, дыхание срывалось на полу‑крики; его рука, сжимающая грабли, двигалась с невероятной скоростью, выписывая круги в воздухе. Казалось, ещё немного, и рука отделится от тела, не выдержав этого безумного темпа. Сильный ветер, рождённый вихрем листьев, трепал волосы Вовы, бросал их то вперёд, то назад. Вова вглядывался в даль, но не видел ни конца, ни края этому кошмару. Листьям не было числа, они заполняли всё пространство, пожирали время, и Вова отчётливо понимал: его секунды сочтены.

Но самое жуткое ждало его чуть в стороне. Совсем рядом стояла невозмутимая девочка. Она напоминала Скелета‑Татьяну, но была живой: это была настоящая советская школьница в пионерской форме, с алым галстуком, пылающим на фоне бледного лица. Её взгляд был холоден и насмешлив. Она наблюдала за агонией Вовы с каким‑то извращённым наслаждением, слегка изгибая губы в улыбке. Листья послушно обходили её стороной, словно признавая её власть над этим кошмаром.

«Ну что, товарищ, сколько ты ещё продержишься?» – читалось в её взгляде. Этот немой вопрос резал хуже кинжала, усиливая отчаяние Вовы.

Чуть поодаль мучились Юра и Пельмень. Они смотрели на Вову, прикрыв глаза от ветра. Вокруг них клубился мистический туман, и листья появлялись словно из ниоткуда и плотным потоком обрушивались именно на Вову. Юра и Пельмень держали в руках мусорные мешки, ‑ туда падали лишь жалкие крупицы листьев – те, что Вове удавалось отбить. На земле валялись инструменты – мётлы, совки, лопатки, ‑ видимо, для будущих заданий, если удастся выстоять.

Но кажется Вова окончательно теряет силы. Листья уже окутали его с головы до ног, они обнимают его, и почему‑то с такой силой, что Вове уже мерещится, что он жертва змеи. Эти листья … они как удав, который навивает кольца на жертву и теперь готов раздавить, и если сдавит, то и буйвола сможет превратить в верёвку.

Ещё несколько секунд, и Вова расслабляется и сдаётся, и ...

Вдруг – пробуждение. Фух! Холодный пот струится по лицу Вовы, простыни смяты.

Это был всего лишь сон, ‑ мистический, кошмарный субботник, рождённый глубинами подсознания; сон о Скелете‑Татьяне, воплотившейся в живую пионерку, которая словно мстила Вове за его проступки: за хулиганьё, за унижения Бориса, за грязный язык, за брошенные сигареты и жвачки во дворе.

И в тот день Вова просыпался ещё несколько раз, каждый раз с одним и тем же ощущением, будто кошмар всё ещё держал его в своих цепких объятиях.