Пост 18. Нейросети, нейродетекторы и можно ли вообще доказать авторство?

Предисловие

Наверное, это первый пост в моём блоге, который затрагивает не столько литературу, сколько то, что сегодня всё чаще происходит вокруг неё.

За последние несколько лет использование нейросетей успело стать одной из самых обсуждаемых тем практически во всех творческих профессиях. Художники спорят о генерации изображений, музыканты обсуждают нейросетевые композиции, программисты делятся опытом работы с ИИ-помощниками, а писатели пытаются понять, где вообще проходит граница между инструментом и авторством. Наверное, сложно найти человека, который хотя бы раз не видел очередную дискуссию, заканчивающуюся словами: «Это написал ИИ».

Именно поэтому мне захотелось собрать в одном месте собственные мысли по этой теме. Этот пост не является попыткой убедить кого-либо отказаться от своей позиции или доказать, что существует только одна правильная точка зрения. Скорее это попытка спокойно поговорить сразу о нескольких вещах: о моём отношении к использованию нейросетей, об этике их применения, о принципах работы современных нейродетекторов и о том, можно ли вообще доказать авторство произведения, если однажды кто-то решил, что процент в анализаторе текста важнее самого текста.

Причина появления этого поста довольно проста. Обычно я стараюсь не превращать блог в место для конфликтов. Мне гораздо интереснее обсуждать композицию, атмосферу, психологию персонажей, отдельные литературные приёмы или собственные наблюдения во время работы над романом. Именно поэтому почти все мои предыдущие публикации были посвящены непосредственно письму. Однако за последнее время меня уже дважды обвиняли в использовании нейросетей. Сначала подобные заявления касались моих публикаций в блоге, затем — самого романа. Каждый раз разговор развивался практически одинаково. Вместо обсуждения конкретного текста, стилистики, композиции или отдельных сцен мне показывали процент, полученный в одном из нейродетекторов, после чего делался вывод, что дальнейшая дискуссия бессмысленна.

Наверное, многие подумают, что подобные обвинения должны задевать. Если честно, меня беспокоит немного другое. Не столько сам факт подобных комментариев, сколько необходимость снова и снова писать один и тот же ответ разным людям. Именно поэтому мне захотелось однажды собрать свою позицию в одном месте. Возможно, в будущем, если подобный разговор возникнет снова, мне будет проще просто дать ссылку на этот пост, чем каждый раз пересказывать всё заново.

Кто-то наверняка скажет, что гораздо проще удалить комментарий, заблокировать человека и забыть о случившемся. Возможно. Однако мне всегда казалось странным воспринимать любое неудобное замечание как повод немедленно его скрыть. Если человек действительно хочет разобраться, подобный разговор вполне может оказаться полезным обеим сторонам. Иногда именно дискуссия заставляет посмотреть на собственную позицию немного иначе. Конечно, если вместо аргументов остаётся лишь попытка продавить собеседника фразой «детектор показал высокий процент», то продолжать подобный разговор уже не имеет смысла. Но до этого момента, как мне кажется, обсуждение вполне имеет право на существование.

Прежде чем говорить о самих нейросетях, мне кажется важным рассказать немного о собственном подходе к работе. Мой роман существует уже много лет. За это время неоднократно переписывались главы, менялась структура сюжета, перерабатывались персонажи, уточнялась хронология, перестраивались отдельные сюжетные линии. Некоторые сцены существуют в нескольких совершенно разных редакциях. Некоторые главы были практически полностью написаны заново спустя годы после появления первых вариантов. Именно поэтому каждый раз, когда весь этот многолетний процесс пытаются свести к одному числу, полученному после анализа итогового текста, мне становится скорее любопытно, чем обидно. Всё-таки довольно сложно представить себе алгоритм, способный за несколько секунд восстановить историю создания произведения длиной в несколько тысяч страниц.

Отдельно мне хотелось бы остановиться ещё на одной особенности, которую я периодически встречаю в комментариях. Иногда мне пишут, что мои тексты выглядят слишком правильными, слишком гладкими или даже слишком официальными. И знаете что? Отчасти это действительно так. Только подобная манера письма появилась у меня задолго до появления современных языковых моделей. Более того, она сопровождает меня практически в любом формальном общении. Неважно, пишу ли я художественную сцену, эссе, дипломную работу, статью или обычное сообщение человеку, которого плохо знаю. Мне проще мыслить именно таким образом: выстраивать длинные предложения, тщательно связывать мысли между собой, избегать резких скачков и разговорной рваности. Это не попытка звучать «правильно». Это мой естественный письменный язык.

При этом в художественной литературе подобный стиль становится уже частью самого мира. Я пишу тёмное фэнтези, в центре которого находятся власть, иерархия, древние дома, советы, государственные распоряжения и постоянное чувство контроля. В таком мире язык тоже становится частью атмосферы. Советники не могут разговаривать так, словно встретились вечером на кухне. Королевские указы не должны звучать непринуждённо. Иногда именно холодная, почти протокольная точность делает происходящее гораздо тяжелее эмоционально. Поэтому формальность в моих текстах является не случайностью и не следствием желания написать «красиво». Она является одним из художественных инструментов, при помощи которого строится сам мир произведения.

Теперь, пожалуй, можно перейти к самой спорной части этого разговора.

Моё отношение к использованию нейросетей

Здесь моя позиция, вероятно, окажется значительно спокойнее, чем можно было бы ожидать после всего сказанного выше. Я не считаю использование нейросетей чем-то предосудительным само по себе. Мне безразлично, каким именно инструментом человек воспользовался при создании текста, изображения, музыки, программного продукта или любого другого материала, пока он понимает, что делает, не выдаёт чужую работу за собственную и способен отвечать за полученный результат. Гораздо больше меня интересует качество этого результата. Можно месяцами создавать что-либо исключительно вручную и в итоге получить посредственную работу. Можно использовать нейросеть, многократно перерабатывать её ответы, исправлять ошибки, менять композицию, проверять факты, удерживать единый замысел и прийти к действительно сильному произведению. Сам способ производства ещё не сообщает почти ничего ни о вкусе автора, ни о глубине его идеи, ни о ценности того, что оказалось перед читателем.

Мне вообще кажется странной попытка автоматически приравнять количество ручного труда к художественному или профессиональному качеству. История человечества в значительной степени состоит из последовательной автоматизации процессов, которые прежде требовали гораздо больше времени и физических усилий. На смену рукам приходили инструменты, затем машины, производственные линии, вычислительная техника и программы, способные выполнять за человека целые цепочки однообразных действий. Теперь автоматизация постепенно смещается в область интеллектуального труда. Разумеется, подобные изменения вызывают тревогу. Люди боятся потерять работу, привычную устойчивость, востребованность собственного навыка или возможность отличаться от тех, кто ещё недавно не обладал доступом к тем же средствам. Этот страх понятен, но сам по себе он не делает новый инструмент нравственным злом.

Я часто работаю с нейросетями, исходя из моей основной деятельности. В программировании особенно хорошо видно, насколько бессмысленно оценивать результат исключительно по количеству часов, проведённых за самостоятельным поиском каждой команды, библиотеки или способа решения очередной технической проблемы. Можно полгода вручную собирать портал, бесконечно просматривая документацию и форумы, а можно значительно ускорить ту же работу, используя ИИ для поиска вариантов, построения отдельных фрагментов, проверки гипотез и разбора ошибок. Однако ускорение не отменяет необходимости понимать архитектуру проекта, видеть уязвимости, замечать неработающие решения и отвечать за итоговый продукт. Человек, который не разбирается в коде, с помощью нейросети способен лишь быстрее собрать конструкцию, неисправность которой обнаружится в самый неудобный момент. Человек, обладающий знаниями, получает возможность быстрее пройти рутинные этапы и сосредоточиться на задачах, где действительно требуется его мышление.

В творчестве действует тот же принцип. Хороший запрос не возникает из пустоты, а готовый ответ модели не становится автоматически законченным произведением. Чтобы получить сильный материал, недостаточно написать несколько слов и бездумно принять первый вариант. Необходимо понимать, чего именно ты добиваешься, уметь описать настроение, композицию, характер, внутреннюю логику сцены, видеть стилистические сбои, замечать повторения, шаблонность и ошибки. Ещё важнее способность отказаться от формально красивого результата, если он не соответствует замыслу. Нейросеть может ускорить производство материала, но не создаёт за человека вкус. Она не сообщает ему, какая сцена необходима истории, какая реплика разрушает психологию персонажа, где красивый образ оказывается лишним, а где тексту недостаёт тяжести. Без отбора, контроля и понимания предмета автоматизация лишь увеличивает скорость выпуска посредственного содержания.

При этом моё спокойное отношение к использованию нейросетей не означает, что тексты, опубликованные мной на этой площадке, являются результатом генерации. Эти утверждения вообще не противоречат друг другу, хотя в подобных спорах их почему-то часто пытаются связать. Я могу считать ИИ допустимым инструментом, использовать его в профессиональной деятельности и одновременно самостоятельно писать художественные и публицистические тексты. Толерантное отношение к технологии не является признанием её применения в каждом собственном произведении, как и критика нейросетей сама по себе не доказывает ручного происхождения текста. В данном случае я говорю не о попытке оправдать генерацию, а о том, что отношение автора к инструменту и фактический способ создания конкретной работы должны рассматриваться отдельно.

Вероятно, именно поэтому меня не пугает само существование огромного количества сгенерированного контента. Его уже много, и со временем станет ещё больше. Часть аудитории будет читать условные фастфуд-романы, проходить фастфуд-игры, смотреть фастфуд-изображения и оставаться вполне довольной. Это тоже разновидность потребления, которая существовала задолго до современных нейросетей. Массовый спрос никогда не был гарантией качества, как и отсутствие массового спроса никогда не доказывало художественную ценность. Возможность быстро производить больше материала не делает его автоматически хорошим, но и ручное происхождение не выдаёт произведению индульгенцию от критики.

Где для меня проходит этическая граница

При этом отсутствие неприятия к самому инструменту не означает, что я считаю приемлемым любое его использование. Для меня проблема начинается не там, где человек обращается к нейросети, а там, где он вводит других в заблуждение, присваивает чужую работу, нарушает договорённости или снимает с себя ответственность за результат. Если конкурс прямо запрещает генеративные инструменты, участие с созданным при их помощи материалом является нарушением правил. Если заказчик оплачивает ручную работу, а исполнитель скрывает автоматическую генерацию, вопрос касается уже не художественной философии, а исполнения конкретного соглашения. Если нейросеть воспроизводит узнаваемые элементы чужого произведения или используется для имитации конкретного автора без его согласия, это также требует отдельного обсуждения.

Однако между подобными ситуациями и самим фактом применения ИИ существует значительная разница. Использовать модель как справочник, редакторский инструмент, средство поиска вариантов, помощника при написании кода или генератор промежуточного материала не то же самое, что нажать одну кнопку, присвоить результат и заявить о полностью ручной работе. Более того, даже формулировка «создано с помощью ИИ» охватывает настолько разные процессы, что зачастую почти ничего не объясняет. Один человек получает готовый текст и публикует его без изменений. Другой приносит собственную сцену, просит предложить несколько вариантов отдельных предложений, отбирает нужные элементы, переписывает их, перестраивает ритм и затем ещё несколько раз редактирует весь фрагмент. Формально оба использовали один инструмент. Фактически степень их участия, контроля и авторской ответственности несопоставима.

Поэтому мне кажется непродуктивным делить все работы на две чистые категории: «настоящие человеческие» и «полностью машинные». Современный процесс создания часто находится между этими полюсами. Человек может использовать автоматическую проверку орфографии, поисковые системы, электронные словари, переводчики, редакторские программы, генеративные модели и десятки других средств. Само наличие инструмента не отвечает на вопрос, кому принадлежит замысел, кто принимал решения, кто выстраивал структуру, кто контролировал результат и кто готов отвечать за опубликованную работу. А именно эти вопросы, на мой взгляд, гораздо ближе к разговору об авторстве, чем попытка определить происхождение текста по нескольким статистическим признакам.

Что на самом деле определяют нейродетекторы

Нейродетектор не наблюдает процесс создания текста. Он не видит, когда возник замысел, сколько существовало черновиков, какие сцены были удалены, каким образом менялись характеры персонажей и кто принимал каждое отдельное решение. Перед ним находится только финальная последовательность слов. На основании её статистических особенностей система пытается оценить, насколько этот текст похож на материалы, которые она считает человеческими или машинными. Уже поэтому полученный процент следует воспринимать как предположение модели, а не как восстановленную историю происхождения документа.

В разговорах о подобных сервисах часто встречаются два термина: perplexity и burstiness. Первый можно приблизительно перевести как «непредсказуемость». Языковая модель оценивает, насколько ожидаемо одно слово следует за другим. Гладкий, последовательный и статистически предсказуемый текст может получить более низкий показатель, тогда как редкие обороты, неожиданные сочетания и менее очевидная структура повышают его. Burstiness описывает изменчивость текста: насколько различаются длина и устройство предложений, ритм, сложность конструкций и распределение языковых признаков. Некоторые детекторы действительно используют подобные показатели или связанные с ними характеристики, но современные системы могут опираться и на более сложные классификаторы. В любом случае речь идёт об анализе закономерностей, а не об обнаружении невидимой отметки «этот абзац написал компьютер».  

Проблема становится очевидной, когда человек намеренно пишет гладко, формально и последовательно. Техническая документация, академические работы, официальные письма и некоторые виды художественной прозы по самой своей природе тяготеют к устойчивой структуре. Автор может сознательно избегать резких скачков, разговорной неровности и случайных повторов, потому что именно такая форма соответствует его задаче. Детектор при этом не знает, является ли предсказуемость следствием генерации или результатом многократной человеческой редактуры. Он просто фиксирует сходство с определённым статистическим профилем.

Исследования уже показывали, что разные детекторы способны ошибочно относить человеческие тексты к машинным, а качество их работы заметно меняется в зависимости от языка, жанра, происхождения автора и способа редактирования. В одном из широко обсуждавшихся исследований семь детекторов непропорционально часто ошибались на англоязычных эссе людей, для которых английский не был родным. Авторы также показали, что относительно простое изменение формулировок могло влиять на результат проверки. Другие сравнительные испытания пришли к выводу, что доступные инструменты не обладают достаточной надёжностью для безоговорочного определения происхождения текста.

Отдельно стоит вспомнить сервисы, предназначенные для «очеловечивания» текста. Они меняют синтаксис, лексику, ритм и степень предсказуемости, после чего тот же детектор может выдать противоположный результат. Исследования методов обхода показывают, что перефразирование и другие внешне небольшие модификации способны существенно снижать точность детекторов. В одном сравнительном исследовании общая точность нескольких инструментов, и без того составлявшая менее половины проверок, после обработки текста методами обхода снизилась ещё сильнее.

И здесь возникает довольно простой вопрос. Если изначально сгенерированный текст после поверхностного перефразирования объявляется человеческим, становится ли он от этого действительно написанным человеком? Если человеческий текст после тщательной редактуры получает высокий процент генерации, перестаёт ли он принадлежать своему автору? Очевидно, что нет. Значит, сервис определяет не происхождение материала, а его соответствие набору признаков, который способен измениться вместе с поверхностью текста.

Именно по этой причине мне кажется бессмысленным намеренно ухудшать текст ради прохождения проверки. При желании автор может разнообразить длину предложений, добавить менее предсказуемые формулировки, оставить шероховатости или воспользоваться тем же сервисом «очеловечивания». Вероятность генерации снизится, но это ничего не расскажет о настоящем процессе работы. В моём случае подобная маскировка была бы ещё и прямым разрушением выбранной стилистики. Я сознательно стремлюсь к плотной, выверенной и местами протокольной форме, потому что она должна последовательно поддерживать атмосферу произведения. Тёмное фэнтези, построенное на власти, иерархии, контроле и внутреннем давлении, не может внезапно распадаться на разговорную лёгкость только ради того, чтобы казаться более «человеческим» алгоритму. Язык здесь является не внешним украшением, а частью самого мира, его тяжести, ритма и внутреннего устройства. Если детектор принимает художественно заданную цельность за машинный след, это говорит прежде всего об ограничениях детектора.

Можно ли доказать авторство текста

Абсолютного способа, который по одному готовому файлу безошибочно установит, кто придумал и написал каждое предложение, скорее всего, не существует. Метаданные можно изменить, документ можно скопировать, а текст способен пройти через несколько программ и редакторов. Именно поэтому мне кажется важным не искать один магический сертификат подлинности, а сохранять совокупность материалов, показывающих развитие произведения во времени. Черновики, планы, ранние редакции, заметки, переписка с редактором, опубликованные ранее фрагменты, файлы с разными датами и история изменений вместе говорят о процессе значительно больше, чем один итоговый документ.

После последнего конфликта, связанного с обвинением в генерации, я сама начала искать более удобные способы фиксировать дальнейшую работу. До этого я сохраняла разные редакции глав и томов отдельными файлами, но не всегда пользовалась средствами Word, позволяющими видеть конкретные вставки и удаления. Ниже я собрала небольшой практический гайд. Он не превращает документ в неопровержимое доказательство авторства и не показывает, каким образом возникло каждое добавленное предложение. Однако такая фиксация создаёт последовательный след работы, который при серьёзном споре обладает несравнимо большей доказательной ценностью, чем процент неизвестного анализатора.

1. Не хранить весь процесс в одном окончательном файле

Самая простая мера заключается в том, чтобы сохранять основные этапы работы отдельно. Например:

Глава XXX — первый черновик.docx

Глава XXX — редактура.docx

Глава XXX — версия с исправлениями.docx

Глава XXX — финал.docx

Это может показаться избыточным, особенно когда глав десятки, а файлов становится столько, что проводник начинает выглядеть как небольшой архив. Однако отдельные версии позволяют восстановить развитие сцены, сравнить ранний и итоговый варианты, увидеть удалённые эпизоды и подтвердить, что текст не появился одномоментно в законченном виде. В названии полезно указывать дату или номер редакции, а сами файлы хранить не только на одном устройстве.

2. Включить запись исправлений в Word

В Word для этого существует функция «Запись исправлений». Она находится на вкладке «Рецензирование». После её включения программа начинает отмечать добавления, удаления, перемещения и изменения форматирования. Также Word указывает пользователя, от имени которого была внесена правка. Можно отслеживать только собственные изменения либо изменения всех участников, если с документом работают несколько человек. Microsoft также позволяет заблокировать отключение режима паролем.

Рецензирование → Запись исправлений → Для всех

или

Рецензирование → Запись исправлений → Только мои

После этого удалённый фрагмент не исчезает бесследно, а отмечается в документе или в боковой области. Новые слова также выделяются как вставка. Чтобы просмотреть общий список, нужно открыть область проверки и выбрать отображение всех исправлений.

3. Не принимать исправления в единственном экземпляре документа

Здесь находится не самая очевидная особенность Word. После нажатия кнопки «Принять» исправление становится обычной частью документа и перестаёт отображаться в списке. Если принять удаление, слово исчезнет окончательно; если принять вставку, добавленный текст больше не будет считаться изменением. Word именно так и описывает эту функцию: принятие делает правку постоянной.  

Поэтому не следует принимать все изменения в единственном экземпляре файла, рассчитывая, что программа продолжит показывать их позднее. Лучше сначала сохранить отдельную копию с неразрешёнными исправлениями, а уже затем создать чистовой вариант.

Например:

Глава XXX — правки не приняты.docx
Глава XXX — правки приняты, финал.docx

Первый файл сохраняет видимую цепочку вставок и удалений. Второй удобен для публикации, вёрстки или дальнейшего чтения без цветных отметок. Поэтому резервная копия здесь полезна.

4. Использовать историю версий

Если документ хранится в OneDrive, то Word позволяет открывать предыдущие состояния файла через «Историю версий». В приложении эта функция обычно находится по пути Файл → История версий, а иногда открывается через название документа в верхней части окна. Можно просмотреть старую редакцию и при необходимости восстановить её.

История версий и запись исправлений выполняют разные задачи. Первая показывает состояния всего файла в разные моменты времени. Вторая фиксирует конкретные изменения внутри документа. Вместе они дают более полное представление о работе: можно увидеть, когда появилась новая редакция, а затем посмотреть, какие слова и фрагменты были в ней изменены.

5. Сравнивать две редакции документа

Если запись исправлений заранее не была включена, но сохранились два разных файла, Word способен сравнить их. Для этого используется функция:

Рецензирование → Сравнить → Сравнить две версии документа

Программа создаёт новый документ и отмечает различия между исходной и изменённой версиями как исправления. Также существует функция объединения редакций, если один текст правили несколько человек. Это не восстановит промежуточные действия, совершённые между двумя сохранениями, но покажет, какие фрагменты были добавлены, удалены или заменены. Для старых глав, у которых сохранились разные редакции, такой способ может оказаться особенно полезным.

6. Сохранять материалы вокруг текста

Само произведение не существует отдельно от процесса его создания. Вокруг него обычно формируется большое количество сопутствующих материалов: планы глав, списки персонажей, заметки о хронологии, варианты имён, удалённые сцены, схемы отношений, изображения, исследования и переписка с редактором. Всё это также имеет даты и внутренние связи. Ранняя заметка может содержать идею, которая через несколько месяцев появляется в черновике, затем меняется после редакторского обсуждения и лишь после этого входит в опубликованную главу. Подобная последовательность гораздо убедительнее демонстрирует авторскую работу, чем один идеально оформленный финальный файл.

Разумеется, Вы не обязаны публиковать весь личный архив в ответ на каждый случайный комментарий. Наличие доказательств не создаёт обязанности превращать работу в публичное следственное дело. Но сохранить их для себя разумно. Если спор когда-нибудь выйдет за пределы интернетной перепалки и затронет договор, конкурс, издательство или юридический конфликт, последовательная история файлов, переписка и датированные версии будут значительно полезнее скриншота с процентом. Конкретную юридическую силу таких материалов уже следует оценивать вместе со специалистом и с учётом законодательства соответствующей страны, поскольку одна техническая функция Word не заменяет полноценную экспертизу.

Что всё это доказывает, а чего не доказывает

История версий не способна подтвердить, что автор лично набрал каждую букву. Запись исправлений не показывает, откуда именно возник вставленный абзац. Имя пользователя в документе можно изменить, а промежуточный текст можно сначала создать в другой программе и затем перенести в Word. Поэтому было бы нечестно объявлять контроль версий абсолютным доказательством полностью ручного происхождения произведения.

Однако он подтверждает другое: текст существовал в нескольких редакциях, менялся во времени, проходил через последовательные структурные и стилистические решения и находился под устойчивым контролем конкретного автора или команды. Чем больше независимых и согласующихся между собой следов сохранилось, тем убедительнее выглядит эта картина. Детектор не может предоставить ничего подобного. Он не показывает историю, а лишь строит предположение по готовому результату.

Именно здесь для меня проходит основная граница между доказательством процесса и статистической догадкой. Вероятность может стать поводом задать вопрос. Черновики, версии и редакторская история помогают на этот вопрос отвечать. Но ни один из этих способов не должен превращаться в новый цифровой оракул, которому достаточно показать текст, чтобы он безошибочно определил обстоятельства его создания.

Вместо заключения

Мне не хотелось бы сводить весь разговор к примитивному выбору между утверждениями «нейросети прекрасны» и «нейросети уничтожают творчество». Технология сама по себе не обладает вкусом, ответственностью или этикой. Всё это возникает в способе её применения. Один человек использует инструмент, чтобы быстрее воплотить сложный замысел и затем месяцами доводит результат. Другой производит десятки однотипных материалов, не проверяя даже внутреннюю связность. Третий работает полностью вручную и всё равно создаёт шедевры или посредственные вещи. Способ производства может быть важен в контексте правил, договоров и личных ценностей, но он не заменяет оценку самой работы.

Мне по-прежнему важнее не то, сколько механических операций человек выполнил самостоятельно, а то, что он способен создать, увидеть и исправить. Есть ли в произведении мысль. Существует ли за ним последовательная авторская воля. Удерживает ли оно собственную логику. Может ли автор объяснить принятые решения и отвечает ли за итоговый результат. Ручной труд не гарантирует качества, а автоматизация не отменяет его. Она лишь меняет распределение усилий и, как любая новая технология, заставляет заново договариваться о границах допустимого.

Этот пост не был создан нейросетью. Однако даже такое прямое утверждение не убедит человека, который заранее решил доверять проценту больше, чем автору. Вероятно, именно поэтому мне было важно написать не очередное оправдание, а собрать более широкую позицию. Нейродетектор может ошибиться. Автор тоже может солгать. История версий не является абсолютной истиной. Поэтому разумный разговор начинается не с безапелляционного приговора, а с совокупности обстоятельств, конкретных вопросов и готовности рассматривать ответы.

Как вы сами относитесь к использованию нейросетей в творчестве и работе? Где для вас проходит граница между инструментом и подменой авторства? Доверяете ли вы современным нейродетекторам, и считаете ли процент, полученный в подобном сервисе, достаточным основанием для публичного обвинения? А если вы сами пишете, рисуете, программируете или создаёте что-либо ещё, сохраняете ли промежуточные версии своей работы, или обычно думаете об этом только после того, как документ уже успел пережить несколько редакций и одну небольшую катастрофу?