Элли и Ниал. Финал

К вечеру стало прохладно.

Ниал утверждала, что температура понизилась всего на одну целых и четыре десятых градуса и потому не может считаться существенно изменившейся. А я утверждала, что у меня мерзнут ноги и потому температура не просто упала, а самым наглым образом рухнула.

После непродолжительного обсуждения, в котором каждая из нас осталась при своем мнении, Ниал принесла плед.

Так обычно и заканчивались наши научные споры.

Я сидела в кресле в глубине  террасы,  поставив ноги на низкую скамеечку. Я куталась в плед,  ладони грела чашка кофе. Настоящего кофе, выращенного где-то на горных склонах старой доброй Земли, перевезенного через половину галактического рукава и стоившего, вероятно, как небольшой межпланетный катер.

Когда-то давно я обязательно уточнила бы цену, и сделала  вид, что нисколько не впечатлена. А еще раньше — в те времена, когда я была молода, глупа и совершенно уверена в обратном, — непременно сообщила бы всем желающим и не желающим слушать, что могу себе это позволить.

Теперь мне было всё равно.

Кофе был горячим, терпким и горчил, то есть был  именно таким, каким и должен  быть настоящий кофе, а не та синтетическая дрянь, которую я пила некогда в «Пещере» на Коату, жалуясь на жизнь, начальство, отсутствие премии и недостаток секса.

Странно, какие нелепые вещи остаются в памяти. Лица стираются, голоса становятся тише, целые годы сжимаются до нескольких расплывчатых образов, а чашка дрянного кофе, выпитая больше семидесяти лет  назад, вдруг вспоминается столь  ясно, словно стоит перед тобой на столе.

Наверное, моя  память всегда была немного сволочью.

Я сделала маленький глоток и посмотрела в  небо. Оранжевое солнце Колыбели клонилось к горизонту. Его свет окрашивал в медные оттенки вершины далеких гор, падал теплыми бликами на гладкие, напоминающие темное стекло, стены дома и аккуратные дорожки  сада.

Фиолетовые кроны едва заметно шевелились от дуновений прохладного ветерка. Меж широких полупрозрачных листьев начинали медленно раскрываться бутоны ночных цветов,  большие, почти белые, с голубоватым свечением в глубине чашечек.

Над головой протянулась дуга колец. Днем кольца  выглядели бледной полосой, почти растворенной в яркой синеве небес. Сейчас же, на границе сумерек, кольца становились все более яркими,  отчетливыми, серо-серебристыми, с   темным провалом там, где на них падала тень планеты. Они пересекали небосвод от горизонта до горизонта, слишком огромные, чтобы разум мог осознать всю их грандиозность.

Я прожила здесь много лет, но так и не привыкла. Некоторые вещи бывают слишком прекрасны, чтобы стать привычными.

Ниал стояла у края террасы.  За прошедшие годы она почти не изменилась.

Конечно, это было не совсем так. Я научилась замечать мелкие изменения, которые ускользнули бы от любого другого человека. В  её светящихся глазах появилось новое выражение. Нечто похожее на глубину, которую оставляет время. Она стала чаще делать паузы перед ответом, хотя раньше могла просчитать десятки вариантов разговора прежде, чем я успевала открыть рот.

Но внешне Ниал оставалась все  той же. Высокой и стройной. Нечеловечески красивой, хотя сама она так и не поняла до конца, что люди вкладывают в это слово. Темно-синяя кожа в свете заходящего солнца казалась почти черной. На дредах сенсорных отростков, на  коже лица, шеи и  плеч мерцали крохотные огоньки, словно кто-то рассыпал по ней звёздную пыль. Свободная, словно воздушная, одежда струилась вдоль линий тела туманными складками,  и едва заметно меняла фактуру, приспосабливаясь к температуре и влажности.

Та же Ниал, которую я впервые увидела в задымленных  коридорах разрушенного  Представительства.

Та же — и совсем другая.

А вот я изменилась так, что прежняя Элли Корн, которой я была давным-давно,  встретив меня, наверное, вежливо назвала бы госпожой, предложила присесть и долго гадала, кем приходится мне эта высокая синекожая  красавица.

До тех пор, конечно, пока я не открыла бы рот. После этого она узнала бы меня сразу.

Я посмотрела на собственные руки. Кожа стала тонкой, сухой, испещрённой пигментными  пятнами, и  под ней проступали вздувшиеся вены. Теперь мои пальцы часто дрожали, особенно к вечеру.

Атари могли  восстановить мои суставы, укрепить сосуды, заменить изношенные ткани, исправить почти все, что человеческая медицина называла возрастными изменениями.

Могли, и  исправляли.

Иначе я не дожила бы до этого вечера. Но всему существует  предел. Даже для них.

Ниал обернулась ко мне. Ее глаза светились в сгущающихся сумерках мягким бело-голубым светом.

– Тебе холодно?

– Нет. Я просто решила завернуться в плед из эстетических соображений.

Ниал на миг задумалась.

Когда-то она  восприняла бы мой  ответ буквально. Теперь лишь посмотрела на меня тем своим  особым взглядом, который освоила за годы общения с людьми и который означал приблизительно следующее: «я понимаю, что ты говоришь не то, что думаешь, но пока не решила, стоит ли заставлять тебя в этом  признаться».

–  Температура продолжает снижаться, –  сказала Ниал.

– Какая неожиданность. Вечером холодает. Потрясающее открытие. Срочно сообщи вашему Научному собранию.

– Я уже приказала  дому  повысить температуру на террасе.

– Предательница.

– Это наиболее эффективное решение.

Теплый воздух, вдруг поднявшийся от вымащивающих террасу плит  мягко коснулся моих ног.

Я вздохнула.

– Вот поэтому с тобой невозможно спорить, Ниал. Ты сначала выслушиваешь  все аргументы, потом делаешь  по-своему и объясняешь, что это статистически оптимально.

– Ты поступаешь так же, Элли.

– Неправда.

– За семьдесят три года наблюдений…

– Ниал.

Она замолчала.

Если атари и обладали чувством юмора, то оно было чрезвычайно жестоким.

Я снова скользнула взглядом по саду. Ночные цветы раскрылись шире. В воздухе разлился  слабый сладковатый аромат. Среди фиолетовых зарослей звенели и стрекотали  мелкие крылатые существа, которых я до сих пор мысленно называла насекомыми, хотя ни одно земное насекомое не имело четырех пар глаз и внутреннего хрящевого скелета.

Обычно Ниал садилась рядом со мной, иногда опускаясь  прямо на тёплые плиты террасы, потому что атари не придавали никакого значения мебели и могли с одинаковым удобством расположиться в кресле, на полу или в воде.

Сегодня она продолжала стоять.

Я знала её слишком давно и слишком хорошо.

– Что случилось?

– Почему ты решила, что что-то случилось, Элли?

– Потому что ты уже несколько минут изображаешь памятник самой себе.

Ее нейроотростки едва заметно дрогнули.

– Я обдумывала способ начать разговор.

– Очень обнадеживает.

Ниал подошла ближе и села напротив меня на корточки. Между нами оказался низкий столик с прозрачным сосудом с водой  и блюдом фруктов. Небольшие темно-лиловые плоды были нарезаны на аккуратные дольки. С некоторых пор Ниал выяснила, что мне становится трудно разрезать их самой, и с тех пор они всегда появлялись именно в таком виде.

Она никогда не говорила: «Я вижу, что тебе становится всё  тяжелее». Она просто нарезала фрукты. В этом вся Ниал.

– Состояние твоего организма остается стабильным, –  произнесла она.

– Прекрасно. Значит, разговор окончен.

– Но эта стабильность временная.

Я поставила чашку на столик.

– А вот теперь уже звучит хуже.

– Непосредственной угрозы нет. Ни один из прогнозов не предполагает критического ухудшения в ближайшее время.

–  «Ближайшее» в твоем понимании – это сколько? Пять минут? Десять лет? Пара геологических эпох?

– Несколько земных лет.

Я медленно выдохнула. Несколько лет. Когда ты молода, несколько лет кажутся почти вечностью. За них можно получить образование, сменить три работы, дважды влюбиться, один раз выйти замуж, развестись, улететь на другую планету и вляпаться в межзвездную войну.

Когда ты стара, несколько лет звучат совсем иначе. Как последние страницы книги, которую читаешь всё медленнее, потому что уже видешь, как мало страниц осталось.

– Понятно, – сказала я.

Ниал смотрела на меня. Она не отвела взгляд, и   не начала успокаивать бессмысленной фразой,  что «всё будет хорошо».

За это я её любила.

И иногда ненавидела.

– Вы ведь знали, что это произойдет, – медленно  произнесла я. –  Человеческое тело стареет. Какой удивительный недостаток конструкции.

– Мы знали.

– И всё-таки позволили мне состариться.

Эти слова   прозвучали  резче, чем мне бы хотелось.  Я сразу пожалела о них.

Ниал  вмешивалась в процесс. Благодаря атари я сохранила ясность мысли, слух,  зрение и большую часть самостоятельности. Мое сердце работало ровно, в  крови не было ни одной злокачественной клетки, а искусственно выращенные ткани заменили части органов, которые давно отказали бы.

Но Атари  не остановили  сам процесс.

Раньше  я сама попросила этого не делать. Я хотела оставаться человеком. Стареть вместе с друзьями, а не смотреть, как они один за другим превращаются в стариков, пока мое лицо сохраняет молодость. Я утверждала, что старость тоже  часть жизни, что  прожитые годы должны оставлять след.

Красивые слова.

До тех пор, пока суставы не начинают болеть на перемену погоды.

– Мы уважали твое решение, – ответила Ниал.

– Даже когда считали его глупым?

– Я не считала его глупым.

– Неправда.

– Я считала его основанным на системе ценностей, которую не разделяла.

– На вашем языке это и значит «глупо».

– Нет. В одном из наших языков существует отдельное слово для решений, которые представляются нерациональными наблюдателю, но являются необходимыми для внутренней целостности принимающего их разума.

– И как оно звучит?

Ниал издала короткую последовательность низких щелчков и мягких горловых тонов.

Где-то в саду ей ответило крылатое  не-насекомое.

Я фыркнула.

–  Очень полезное слово. Особенно в быту.

Ниал положила  ладони на колени. Внешне она была спокойна.

Слишком спокойна.

– Вы что-то нашли, – сказала я.

Это был не вопрос.

Она чуть наклонила голову.

– Да.

– Лекарство от старости?

– Старение не является болезнью в человеческом медицинском определении.

– Ниал.

– Мы завершили модель.

Я ждала продолжения.

Солнце скрывалась за вершинами. Тени от деревьев  удлинялись на  террасе, сливаясь в одно темное пятно. Кольца над головой становились всё ярче.

– Какую модель?

– Человеческого организма.

Я усмехнулась.

– Вы изучаете нас уже несколько тысяч лет.

– Фрагментарно. Наблюдение  позволяло описывать процессы, но не воспроизводить их с необходимой точностью. Мы понимали структуру человеческого тела, генетические механизмы, работу нервной системы, однако человеческое сознание оказалось теснее связано с биохимической изменчивостью мозга, чем предполагали наши ранние модели.

– Звучит почти как комплимент.

– Это констатация.

– Разумеется.

– Нам требовалось понять не только устройство мозга, но и то, каким образом непрерывные микроскопические изменения сохраняют ощущение единства личности. Ваше сознание не является стабильной конфигурацией. Оно непрерывно перестраивает само себя.

– То есть мы хаотичны.

– Вы динамичны.

– Очень вежливый синоним.

– Мы завершили модель, Элли.

Теперь она произнесла моё имя мягче.

Я посмотрела на неё.

Ниал редко боялась. Во всяком случае, не так, как боятся люди. Она могла оценить угрозу, изменить стратегию, отказаться от действия, если риск становился неприемлемым. Но страх, тот самый животный страх потери, который сжимает горло и заставляет хвататься за другого человека, даже если удержать его невозможно, долго оставался для неё чем-то теоретическим.

Потом она встретила меня.

Я не настолько самовлюблённая, чтобы считать это исключительно своей заслугой. Хотя и не настолько скромна, чтобы полностью её отрицать.

– Что именно вы можете сделать? –  спросила я.

Ниал развернула в воздухе над столом  проекциию. Сначала появилась человеческая фигура, полупрозрачная, сотканная  из светящихся линий. Потом изображение обрело плотность, цвет и черты лица.

Я смотрела на себя. Молодую. Не ту идеальную версию, которую льстивые программы создают  с увеличенными глазами, безупречной кожей и грудью, находящейся в состоянии демонстративного отрицания гравитации.

Нет. Это действительно была я. Лет в двадцать пять или двадцать семь. Каштаново-рыжие волосы до плеч. Чуть вздёрнутый нос. Веснушки, которые я когда-то пыталась убирать, потом возвращала, потому что без них лицо казалось чужим. Небольшая складка между бровями.  Уже тогда я слишком часто хмурилась.

Моё тело. Каким оно было до Коату, до  войны, до атари, до Ниал.

До всей моей жизни.

Я долго молчала.

– Это не очень тактично, –  наконец сказала я.

– Что именно?

– Показывать старухе её молодую задницу.

Ниал перевела взгляд на проекцию.

– Я могу убрать изображение задней поверхности тела.

– Не надо. Задница у меня была отличная.

Повисла тишина, лишь в саду все так же стрекотали не-насекомые.

– Это клон? –  спросила я, помолчав.

– Нет.

– Искусственное  тело?

– В некотором смысле. Но слово «искусственное» не описывает процесс точно. Это тело  будет сформировано из твоего генетического материала с исправлением накопленных повреждений и с добавлением нескольких контролируемых механизмов стабильности.

– Каких ещё механизмов?

– Защита теломер. Коррекция ошибок копирования. Управляемая регенерация. Устойчивость к злокачественным изменениям. Совместимость с нашими медицинскими системами.

– Это будет человеческое тело?

– Да.

– Но ведь  не совсем, да?

– Оно будет человеческим в той мере, в каковой  человеческим является твоё нынешнее тело после всех проведенных процедур.

Я посмотрела на свои руки.

Внутри меня уже работали созданные атари структуры. Не наномашины  в привычном смысле, и  не импланты. Скорее, живые системы, которые следили за обменом веществ, исправляли ошибки, уничтожали опасные клетки и помогали органам выполнять свою  работу.

Граница была пройдена давно, но я просто предпочитала этого не замечать.

– А сознание? – спросила я.

– Будет перенесено.

Вот и всё. Два слова. «Будет перенесено». Так просто можно сказать о файле, который копируют с одного носителя на другой. А о человеке?

– Объясни.

– Процесс займет около трех суток. Новое тело будет подключено к твоей нервной системе. Связи между структурами мозга будут устанавливаться постепенно. Не будет момента отключения одного сознания и запуска другого. Функции будут переходить поэтапно и  при сохранении непрерывной активности.

– А старое тело?

– После завершения процесса оно перестанет поддерживаться.

– Умрёт.

– Да.

Я закрыла глаза. Ветерок донес приторный  аромат ночных цветов.

Три дня. В мозгу нового тела будет формироваться сознание, становясь мной. Воспоминания, привычки, страхи, нелепые выражения, которые я цепляла из разных языков. Вкус кофе. Коату. Первый взгляд Ниал. Все ссоры. Все прикосновения.

Всё это перейдет туда. Или будет скопировано.

– Откуда вы знаете, что проснусь именно я?

– Ты не будешь засыпать.

Я открыла глаза. Ниал смотрела прямо на меня.

– Мы можем подтвердить сохранение памяти, личности, эмоциональных связей, когнитивных особенностей и субъективного ощущения непрерывности, — продолжила она. — Мы можем фиксировать активность сознания на каждом этапе. Но мы не можем доказать существование отдельной сущности, которая могла бы быть утрачена при переходе.

– Души?

– Если ты используешь это слово.

– Я атеистка.

– Это не мешало тебе только что задать вопрос о душе.

– Старость развращает. Под конец начинаешь допускать всякую чушь.

– Ты задавала подобные вопросы и раньше.

– Значит, я всегда была склонна к чуши.

– Это соответствует моим наблюдениям.

Я рассмеялась.

Смех тут же перешёл в кашель. Ниал мгновенно наряглась, но я остановила её жестом. Через несколько секунд приступ прошел.

– Какова вероятность? – спросила я.

– Успешного завершения?

– Нет, выпадения снега в пустынях Ракады. Конечно, успешного завершения.

– Выше девяноста девяти процентов.

– Насколько выше?

– Девяносто девять целых шестьдесят восемь сотых процента.

–  Разумеется, ты знаешь до сотых.

– До значительно меньших значений. Я округлила.

– Спасибо за бережное отношение к моей психике.

Я снова взяла чашку. Кофе остыл.

– А оставшиеся тридцать две сотых?

– Сбой интеграции. Утрата части памяти. Нарушение целостности личности. В наиболее неблагоприятном варианте – прекращение сознательной активности.

– Смерть.

– Да.

– Иногда я тебе завидую.

– Нет.

Я подняла глаза.

– Что «нет»?

– Ты не завидуешь. Ты хотела бы избавиться от необходимости принимать решение.

Вот ведь зараза.

Семьдесят с лишним лет рядом с человеком не проходят бесследно. Даже если ты представительница сверхцивилизации, способной перестраивать звездные системы и создавать тела из управляемой материи, рано или поздно научишься понимать, когда твоя женщина врёт сама себе.

– Почему сейчас? – спросила я. –  Почему не десять лет назад?

– Риск был выше.

– Насколько?

– Неприемлемо.

– Для кого?

Ниал замолчала.

– Для тебя? – спросила я.

– Да.

Я откинулась на спинку кресла.

– А для меня?

– На тот момент технология была не отработана и вероятность успеха значительно ниже, но ты согласилась бы.

– Откуда ты знаешь?

– Десять лет назад ты начала чаще говорить о смерти. Ты делала это шутливо, но частота упоминаний возросла. Ты стала дольше смотреть на собственные старые изображения. Несколько раз просматривала сведения о человеческих методах переноса сознания, хотя считала их примитивными. Ты тогда согласилась бы на процедуру с вероятностью успеха, которую сама сочла бы недостаточной, потому что боялась потерять возможность остаться со мной.

– И ты решила за меня.

– Я решила не сообщать тебе тогда  о возможности, которую считала чрезмерно опасной.

– Это и называется «решила за меня».

– Да.

Признание прозвучало спокойно, без оправданий.

Я могла рассердиться. Наверное, должна была. Молодая Элли непременно устроила бы скандал. Она вскочила бы, разбила чашку, наговорила гадостей и ушла, громко хлопнув дверью. Потом вернулась бы.

Старость обладает одним несомненным преимуществом – сил на достойную драму уже не хватает.

– Ты всё ещё иногда ведешь себя как самоуверенное синее божество, –  сказала я.

– Я не являюсь божеством.

– «Самоуверенную» ты, значит, не оспариваешь.

– Это основано на объективной оценке моих возможностей.

– Вот об этом я и говорю.

Ниал опустила взгляд.

– Сейчас риск стал допустимым, –  она произнесла это почти неслышно.

Я вдруг поняла.

– Ты боишься.

Ее нейроотростки плотно прижались к голове. Так реагировало ее тело на сильное внутреннее напряжение. Очень древний рефлекс, доставшийся атари от далеких амфибийных предков, которые прятали чувствительные органы при угрозе.

Ниал могла управлять почти каждой физиологической реакцией, но этой — не всегда.

– Да, –  сказала она.

Одно короткое человеческое слово.

В окнах  дома зажегся мягкий свет,  падая пятнами на гладкие плиты террасы. Солнце окончательно  исчезло за горами, и кольца вспыхнули во всем великолепии.

Я смотрела на Ниал. На ту Ниал, которая однажды вызвала боевой корабль  ради заштатного мирка, не имевшего для её народа почти никакого значения.  На ту Ниал, чьё представление о времени охватывало эпохи, в которых целые виды успевали появиться и исчезнуть.

И она боялась. Потому что моё сердце, несмотря на всю поддержку технологий атари, когда-нибудь остановится. Потому что однажды утром я не открою глаза. Потому что для меня семьдесят лет были жизнью, а для неё  лишь началом.

– Сколько ты ещё проживёшь? –  спросила я.

– Я не знаю.

– Приблизительно.

– При сохранении текущей формы существования,  возможно, несколько сотен тысяч земных лет. Но форма может измениться.

Я присвистнула. Получилось тихо и без прежнего задора.

– Несколько сотен тысяч...

Я представила эти годы. Ниал под другими солнцами. Ниал среди звезд, названия которых ещё не известны. Ниал наблюдает, как меняются цивилизации, как человеческие языки превращаются в древние надписи в руинах, как Земля становится мифической прародиной человечества.

А где-то в самом начале этой чудовищно долгой памяти — я.

Короткий эпизод. Девушка с Коату, которая слишком много говорила, слишком часто попадала в неприятности и однажды почему-то оказалась важной для существа, способного прожить дольше, возможно, самого человечества.

– Ты забудешь меня? –  спросила я.

Ниал резко подняла голову.

– Нет.

– За сто тысяч лет многое забывается, знаешь ли.

– Но не это.

– Ты не можешь знать, – сказала я с лёгкой грустью, проскользнувшей  в моем тоне почти помимо воли.

– Могу.

В её голосе появилась жесткость.

Я улыбнулась.

– Вот теперь узнаю свою Ниал.

Ниал осторожно положила ладонь поверх моей руки. Её кожа была прохладной и гладкой с мерцающими  крошечными биолюминесценции звездочки.

Когда-то я боялась прикоснуться к ней...

– Ты хочешь, чтобы я согласилась? – спросила я.

Ниал долго молчала.

– Я хочу, чтобы ты осталась, – сказала она наконец.

У меня сжалось сердце.  После стольких лет Ниал всё ещё умела говорить вещи, к которым невозможно подготовиться.

– Навсегда?

– Пока сама не решишь иначе.

– Ты предлагаешь мне вечность? –  я улыбнулась краешком губ.

– Я не знаю, вечность ли, но я  предлагаю тебе продолжение.

– А если я откажусь?

Её пальцы  сжали мою ладонь.

– Тогда я останусь с тобой столько, сколько возможно. И не стану снова поднимать этот вопрос.

– Даже когда мне станет хуже?

– Даже тогда.

– И не будешь уговаривать?

– Не буду.

– И что будет, когда я умру?

Она не ответила.

Мне показалось, что в бело-голубом свете её глаз я вижу собственное отражение.  Маленькую седую женщину, закутанную в плед. Не ту прежнюю Элли, не девушку с рыжевато-каштановыми волосами, упругим телом и самоуверенной улыбкой, а настоящую, нынешнюю.

– Скажи, – попросила я.

Ниал поднесла  мою руку к своему  лицу и прижалась щекой к ладони.

–  Ты умрёшь, –  сказала она. – А я останусь.

Никаких красивых слов. Никаких обещаний встретиться «за гранью». Я атеистка, а она принадлежала к цивилизации, давно разобравшей множество религий на психологические, культурные и информационные механизмы. Мы обе знали, что после смерти не будет ничего.

Я погладила Ниал по щеке.

– Бедная моя синяя девочка.

– Я старше человеческой цивилизации.

– Всё равно девочка.

– Это биологически и хронологически неверно.

– Не порть момент.

Она замолчала.

Один из нейроотростков осторожно обвился вокруг моего запястья. Я ощутила прохладу и лёгкое покалывание на коже. Когда-то такой контакт позволял ей чувствовать электрическую активность моего тела, дыхание, сердцебиение и тончайшие изменения состояния.

Возможно, сейчас она слышала, как быстро бьется моё сердце.

– Каким будет тело? –  спросила я.

– Ты сможешь выбрать возраст и часть параметров.

– Часть?

– Я отказалась включать варианты, которые существенно изменили бы твою внешность.

Я приподняла бровь.

– Ты уже выбирала?

– Я подготовила предварительную модель.

– На основании чего ты решила, что мне не нужны рост метр девяносто, идеальная симметрия лица и грудь четвертого размера?

– Ты неоднократно говорила, что люди, изменившие внешность до полной неузнаваемости, напоминают тебе дорогие серийные игрушки.

– Говорила.

– Также ты утверждала, что большая грудь создает проблемы с позвоночником.

– Тоже правда.

– И тебе нравится твой нос.

– Никогда такого не говорила.

– Ты отказалась изменить его во время коррекции травмы пятьдесят один год назад.

– Это ничего не доказывает.

– Доказывает.

– Хорошо, нос оставляем без изменений.

Ниал кивнула с той же серьезностью, с какой когда-то обсуждала военные и дипломатические кризисы.

Я посмотрела на собственное отражение в темном «стекле» стены.

– И я снова буду молодой?

– Конечно.

– Я снова  смогу есть и пить всё подряд?

– В разумных пределах.

– Вот здесь уже чувствуется подвох.

– Некоторые вещества останутся токсичными.

– А арраг?

– Элли.

– Я проясняю научный вопрос.

– Воздействие аррага на нервную систему  можно блокировать.

– То есть никакого удовольствия?

– Можно сохранить часть эффекта без опасных последствий.

– Вот теперь я вижу, зачем нужны сверхцивилизации.

Ниал едва заметно изменила выражение лица. Никто  другой не заметил бы, но я  знала, что она улыбается.

– А дети? –  спросила я.

– Что?

– Новое тело сможет иметь детей?

– Если ты захочешь. Репродуктивная система будет функциональна.

– В моем возрасте задавать такой вопрос несколько странно...

– Ты спрашиваешь о новом теле.

– Кстати, я не уверена, что хочу снова проходить через... хм...  гормональные циклы.

– Их можно регулировать.

– Конечно, можно. У вас всё можно регулировать.

Я умолкла.

Молодое тело,  возвращение возможностей, которые я давно потеряла и уже почти перестала помнить. Просыпаться без боли. Вставать без чужой помощи. Смотреть в зеркало и видеть впереди предстоящие, а не прожитые годы.

Но это означало бы не только продолжить себе  жизнь, но и потерять прежнюю  Элли Корн. Ту, которая родилась на Земле, училась на контактолога, отправилась на Коату, встретила Ниал и считала себя бессмертной просто потому, что была молода. Ту Элли уже не вернуть. Даже если вернуть её молодое тело.

– Что я буду чувствовать после переноса?

– Сначала дезориентацию. Мозгу потребуется время, чтобы адаптироваться. Затем…

– Нет. Я не об этом.

Ниал поняла.

– Я не знаю.

– Буду ли я смотреть на старое тело и думать, что умерла?

– Возможно.

– Буду ли я всё ещё человеком?

– Это зависит от того, что ты называешь человеком.

Я хмыкнула.

–  Я не уклоняюсь от ответа, – поспешно сказала Ниал. –  У этого вопроса нет объективного ответа.

– Для вас нет.

– Для вас тоже. Люди меняют органы, корректируют генетические дефекты, устанавливают нейронные системы, заменяют части тела. Ни одна отдельная замена не превращает человека в нечеловека. Но накопление изменений заставляет вас искать границу, которой, вероятно, не существует.

– Корабль Тесея.

– Да. Мне известно это понятие.

– Только корабль в данном случае – моя задница.

– В том числе.

Я рассмеялась. На этот раз кашля не было.

– Ты сама когда-нибудь меняла тело? –  спросила я.

– Да.

Я замерла.

– Вот как?

– Несколько раз.

– И никогда не рассказывала мне.

– Ты не спрашивала.

– Ниал!

– Для атари это не является значимым событием.

– Ты несколько раз меняла тело, а мне не сказала?

– Частично или полностью меняли тело все атари.

– То есть эта кожа… – я коснулась её щеки. –  …не та, с которой ты родилась?

– Нет.

– А что в тебе осталось первоначального?

Ниал задумалась.

– Ничего.

Ответ должен был испугать меня, но почему-то не испугал. Передо мной сидела Ниал, а не существо, убедившее себя, что оно Ниал. Моя Ниал.

– Ты помнишь своё первое тело? – спросила я.

– Да. Оно остается частью меня. Как твоё детское тело остается частью тебя, хотя почти ни одной клетки из него больше не существует.

Я посмотрела на свои руки.

–  Ненавижу, когда ты приводишь хорошие аргументы.

–  Ты говорила это двадцать восемь тысяч четыреста одиннадцать раз.

Я уставилась на неё. Ниал снова почти улыбалась.

– Ты научилась шутить.

– Я умела и раньше.

– Нет. Ты сообщала заведомо неверные сведения и потом объясняла, почему они должны считаться юмором.

– Таково определение значительной части человеческих шуток.

– Боюсь представить, чему ещё я тебя научила.

– Многому.

Ветер стих. Сад уже погрузился во тьму. Бело-голубые цветы сияли среди темной листвы, словно маленькие луны. Над горами зажглись  первые звезды.

Когда-то я хотела увидеть всё. Каждый обитаемый  мир, каждую расу Галактики. Потом поняла, что всего не увидит никто. Даже Ниал.

Я вспомнила Землю. Представительство на Коату. Эрвину с её непроницаемым лицом. Старого Муна, называвшего меня принцесской. Шива, арраг, сирены, орбитальную бомбардировку. Боевой  корабль атари, появившийся в небе над обреченным миром.

Вспомнила  тех, кого больше не было. Некоторые умерли молодыми, другие состарились. Кто-то оставил детей, книги, открытия, скандалы, счета, незаконченные письма. Кто-то исчез так тихо, что через несколько десятилетий о нём помнила только я.

Я прожила долгую человеческую жизнь. Иногда  счастливую, часто глупую,  хотя в молодости я бы ни за что этого не признала.

Имела ли я право просить ещё?

Глупый вопрос. Даже первая жизнь не была заслуженной, она просто была.

– Мне нужно решить сейчас? –  спросила я.

–  Нет.

– Сколько у меня времени, что бы решить?

– Несколько месяцев без увеличения риска.

– Несколько месяцев, чтобы решить, хочу ли я прожить сто тысяч лет.

– Тебе не обязательно решать на сто тысяч.

– А на сколько?

– Пока твои  дни будут иметь для тебя ценность.

Я почувствовала, как к глазам подступают слезы. Очень некстати.

В молодости я умела плакать красиво. Ну, мне так казалось. Пара слезинок, дрожавшие ресницы, трагически отвернувшееся лицо.

Старики плачут иначе.

Я вытерла глаза  краем пледа.

– Не смотри.

– Почему?

– Потому что я сейчас невыносимо сентиментальна.

– Я видела тебя в худших состояниях.

– Спасибо. Очень поддержала.

– Я могу отвернуться.

– Не смей.

Ниал не отвернулась. Она обняла меня очень осторожно.

– Я ещё не рассыпаюсь, –  пробормотала я.

– Это верное замечание.

– Тогда обними нормально.

Я закрыла глаза. От кожи Ниал исходил слабый запах, который всегда  напоминал мне о море под ночным небом.

Мы долго сидели так. Я слушала её дыхание. Сейчас Ниал дышала в одном ритме со мной.

Наконец я отстранилась.

– Покажи ещё раз.

– Тело?

– Нет, прогноз погоды. Конечно, тело.

Проекция появилась над столом.

Молодая Элли стояла в мягком свете, чуть склонив голову. Алгоритм добавил едва заметное дыхание. Грудь поднималась и опускалась. Волосы шевелились от несуществующего ветра.

Я смотрела на неё.

Самоуверенная девчонка. Ты тогда понятия не имела, что тебя ждёт. Хотя может быть, это и к лучшему.

– Сделай её немного старше, –  попросила я.

Изображение изменилось.

Исчезла юношеская округлость лица. В уголках глаз появились едва заметные морщинки. Взгляд стал внимательнее и спокойнее. Лет тридцать пять.

Возраст, когда молодость ещё не ушла, но человек уже успел понять, что не является центром Вселенной.

Ну, хотя бы теоретически.

– Вот так, –  сказала я.

– Ты предпочитаешь эту модель?

– Возможно.

– Я сохраню её.

Проекция погасла.

Ночь окончательно вступила в свои права. Кольца Колыбели пересекали небо сияющей аркой. Их свет ложился на лицо Ниал.

– Элли, – сказала она.

– М-м?

– Я не хочу, чтобы моё желание влияло на твоё решение.

– Поздно.

– Я могу не присутствовать при дальнейшем обсуждении. Тебе предоставят полную информацию. Ты сможешь принять решение без меня.

– Глупость.

– Почему?

– Потому что решение всё равно касается тебя.

– В первую очередь оно касается тебя.

– После семидесяти трёх лет это уже неразделимо.

Ниал замерла.

–  Это означает согласие? –  тихо  спросила она.

Вот он, вопрос. Такой простой. Одно слово,  и я снова стану молодой. Одно слово, и нынешняя Элли Корн через несколько месяцев или недель ляжет в созданную атари систему, соединенная с другим телом. Старое сердце сделает последний удар. Старые лёгкие последний раз втянут воздух. Старые глаза закроются. А потом откроются новые.

Или я скажу другое слово и  останусь собой,  если вообще существует какой-то один правильный способ оставаться собой. Проведу рядом с Ниал оставшиеся месяцы или годы. Буду встречать закаты, пить неприлично дорогой кофе, жаловаться на холод и постепенно исчезать.

Человеческая жизнь. Человеческая смерть. У меня было достаточно времени, чтобы примириться с ней, но примириться, ещё не значит выбрать.

Я посмотрела на Ниал. Она ждала.

Впервые за все годы я  смогла прочитать её лицо до конца. За спокойствием скрывались страх и надежда, те чувства, которым она научилась рядом со мной и которых, возможно, никогда бы не узнала, не встреть меня тогда на Коату.

Бедная моя синяя девочка.

В небе сияли кольца. За ними простиралась Галактика. Множество  миров, которых я не видела. Разумные виды, о существовании которых ещё не знало Человечество. Загадки, ожидавшие кого-нибудь достаточно любопытного, упрямого и безрассудного, чтобы сунуть в них нос.

Где-то там всё ещё продолжалась дорога.

Я положила ладонь на щёку Ниал. Атарианка смотрела на меня напряженно.

– Элли? – тихо позвала она.

Я улыбнулась.