Не ищи ее, не зови...

Представим, что человек увидел Смерть. И влюбился.

Художнику раньше снились яркие, необычные сны, после которых он вскакивал с постели и летел в мастерскую, изо всех сил стараясь не растерять увиденное. Хватался за уголь, и по десятку листов изводил, лишь бы запечатлеть именно тот образ. Резкие линии перетекали в плавные округлости, треугольные вершины разрезали зигзагообразные наметки толщины и теней. 

Из таких ночных набросков получались картины, покорявшие одну выставку за другой. Художник наслаждался своими творениями, и все равно думал, что они недостаточны. Недостаточно яркие, недостаточно контрастные, недостаточно шокирующие. Недостаточно резонирующие со зрителем. Художнику хотелось, чтобы каждый, кто бросал на полотно короткий взгляд, замирал, углядев знакомый, терзающий образ.

Художник мечтал, что однажды его сны станут такими длинными и впечатляющими, что он сможет запоминать их от начала и до конца.

После аварии так и вышло. Еще в коме он увидел Ее. Свою Музу. Прекрасную, переливчатую, изменчивую, струящуюся и преломляющуюся. Лицо ее неуловимо менялось, вселяя в душу и благоговейный трепет, и то теплое, безусловное обожание, с каким смотрят дети на любимую мать, и царапающий, холодящий позвонки ужас. Ореол над головой подрагивал золотыми нитями света, становясь то длинными шипами жестокой короны, то мягкими волнами цветочного венца. Воздушное платье развевалось от неощутимого ветра, и Она, сияющая, протянула к нему руки.
Голос заполнил голову, все его существо:

– Твоя жизнь еще горит, человек. Не ходи за край, ты еще не прошел свои земли. Приходи, когда исходишь их все.

– Я не путешественник, – робко возразил он. – Я – художник.

Она улыбнулась так нежно, что вековые льды растаяли бы от ее улыбки.

– Тогда не приходи ко мне, пока не нарисуешь свой главный шедевр.

И Художник очнулся. И больше ничего в его жизни не осталось, кроме Ее образа.
Он рисовал ее углем. Лепил скульптуры. Писал портреты. Все холсты были посвящены только Ей.
Он жаждал увидеть тот самый взгляд, те самые черты лица, но ничего не выходило. Это была просто женщина. В меру красивая, самую малость – таинственная, но… Это была не Она.

До изнеможения работая в мастерской, он силился воссоздать Ее. После падал в зыбкое марево сна, и видел недостижимый идеал. Музу, чью красоту не удавалось поймать и воплотить в жизнь. Она так и оставалась лишь в его снах, мыслях, воспоминаниях. И там Она говорила с ним.

Он спрашивал:

– Почему я не могу нарисовать Тебя так, как вижу? Почему выходит что угодно, кроме Тебя?

Муза отвечала, смеясь:

– Рисовать нужно не так, как видишь, а как чувствуешь.

Он говорил:

– Я чувствую так много, что не могу и сам различить собственных чувств.

Муза с тоской в невозможно-переменчивых глазах убеждала:

– Не нужно тебе различать их. Нужно оставить как есть, не трогать и не бередить.
Художник кричал, умолял Ее не оставлять, приблизиться, не исчезать из его разума. Он звал Ее. От отчаяния дрожали руки. Истощенное тело болело и надламывалось, но он продолжал терзать бумагу и холсты. Кисти совсем растрепались от бесконечной работы, угольные бруски крошились, но он собирал пыль, накладывал объемы, тени, в бесплодных попытках поймать хоть толику Ее образа.

Муза продолжала жить лишь в его снах.

Она говорила ему:

– Остановись.

Она приказывала:

– Перестань.

Она умоляла:

– Прекрати звать меня.

Твердила:

– Живым ни к чему мое общество.

Художник рисовал.
Он собирал по кусочкам обрывки и зарисовки. Менял ракурсы, цвета, материалы. Уголь, весомый и твердый, не имел нежности, что мелькала в чертах Ее лица; масло передавало полутона и переливы кожи, но глаза… Глаза оставались неживыми. В них не было того мерцания, что пробивалось к границам радужки, когда Она едва заметно улыбалась. Невесомая пастель не могла воссоздать туманности, что покрывала волосы.
Глина же вовсе была слишком тяжелой, слишком земной для его Музы.

Сны рвали душу. Говорить с Ней. Просить раз за разом:

– Повтори свое имя! – Которое он просто не в силах расслышать и осознать.

Нескладный набор звуков, до дрожи мелодичный и правильный, недосягаемый до его разума – в ответ.

– Я не могу… Я не понимаю…

– Значит, еще не пришло время узнать его.

– Я хочу быть с Тобой. Мне нужна лишь Ты.

– Тебе нужно проснуться.

– Прошу, не прогоняй! Позволь остаться!

– Мое общество лишает тебя покоя.

– Но только Ты даешь мне силы жить.

– Ты не можешь быть здесь вечно.

– Но я хочу!

Его Муза дарила ему улыбку, и он просыпался с криком. Бежал в мастерскую. Рисовал, пока руки не роняли кисть против воли. Забыв обо всем, он искал Ее образ здесь, и наслаждался им в пелене сна.

Он давно понял, что станет его главным шедевром. Если потребуется вся его жизнь – что ж, он готов. Что угодно, лишь бы прекрасная Муза оказалась не только в его снах, лишь бы говорила с ним наяву.