Свидетельство Артура Рида

Устала от однообразных ранобэ и аниме везде одни и те же темы: перерождения или неразделённая любовь. Люблю читать и мечтаю писать, как Лавкрафт. Надеюсь, мой рассказ хоть немного понравится и поможет отдохнуть от заезженных сюжетов старалась придерживаться классической манеры письма, если понравилось и хотите поддержать  ссылка в закреплённом комментарии. Спасибо, приятного чтения!

Имя профессора Сайласа Марча, некогда блиставшего на кафедре ориенталистики Мискатоникского университета, ныне редко произносят вслух. В академических кругах его падение объясняют нервным расстройством, вызванным тяготами египетской экспедиции, но истинная подоплёка его затворничества куда страшнее досужих домыслов. Я, Артур Рид, корреспондент «Аркхемского вестника», питавший до той встречи изрядную долю скепсиса ко всему потустороннему, был допущен в его сумрачную обитель на холме, дабы записать историю, от которой моя кровь и по сей день стынет в жилах.

Марч, иссохший, словно мумия, с лихорадочным блеском в глубоко запавших глазах, встретил меня в кабинете, где пахло тлением и древней пылью. Он нервно теребил потемневший от времени серебряный амулет, единственный предмет, к которому прикасался без содрогания. На мой первый, дежурный вопрос он усмехнулся с такой горечью, что мне стало не по себе.

— Скажите, многоуважаемый мистер Рид, что вам известно о джиннах? — проскрежетал он, подавшись вперёд. — Полагаю, воображение рисует вам добрых духов, несправедливо заточённых в медные лампы и готовых исполнить три заветных желания. Признаюсь вам со всей ответственностью человека, заглянувшего за грань, — правда несравненно мрачнее и ужаснее любых сказок.

Я честно ответил, что никогда не углублялся в изучение данного вида существ. Марч кивнул с видом глубочайшего сожаления.

— А жаль, ибо их история поучительна до дрожи. Они — не слуги, юноша. Они — наши предшественники, сотворённые из материи столь тонкой и нездешней, что наш ограниченный трёхмерный взгляд не способен ни постичь их истинную форму, ни определить их местоположение. Всё, что описано очевидцами, — это лишь жалкая проекция, личина, которую существо соизволило принять. Они антропоморфны ровно настолько, чтобы не разрушить наш рассудок в первое же мгновение контакта, но их истинное обличье — это невообразимый хаос протоплазмы и неевклидовой геометрии.

Его голос сорвался на свистящий шёпот, когда он начал своё жуткое признание. В 1922 году Марч возглавлял раскопки в безводной пустыне Руб-эль-Хали, в месте, не отмеченном ни на одной карте. Вместе со своим ассистентом, пылким юношей по имени Али Рашид, он откопал циклопическое сооружение из чёрного, маслянисто блестевшего на солнце камня. Внутри, в затхлом склепе, где воздух был спёртым и холодным, как в могиле, они нашли не лампу, а герметичный сосуд из горного хрусталя, покрытый клинописью, возраст которой противоречил всей известной истории человечества.

— Мы вскрыли его, — голос профессора звучал монотонно, но руки дрожали всё сильнее. — И тогда само пространство вокруг нас пошло рябью. Стены склепа исчезли, сменившись бездонной перспективой, полной переливающихся сфер и углов, которых не должно существовать в трёхмерном мире. Зрение и слух смешались в чудовищную какофонию. Из этой бурлящей пустоты на нас уставилось ОНО.

Описывая существо, Марч судорожно всхлипывал. Он говорил, что сначала увидел фигуру, напоминающую сгорбленного старца в развевающихся одеждах, и в первые секунды обманчивое спокойствие затопило его разум. Но затем форма начала стремительно меняться. Конечности множились, исчезали и появлялись вновь в тех местах, где им быть не подобает. Лицо, если эту пульсирующую пустоту можно было так назвать, исторгало беззвучный смех, который рождался прямо в костях черепа.

Джинн не спрашивал о желаниях. Этот древний разум, чужеродный самой идее добра и зла, просто проник в сознание Марча. Оно вложило в его голову знание — о муравьиной ничтожности человечества, о том, что мы лишь тени на стене пещеры, и о том, что наша реальность — это гниющий плод, пожираемый изнутри невидимыми червями. Али Рашид, стоявший рядом, не выдержал этого безмолвного откровения. Он закричал так, как не кричит даже смертельно раненый зверь, и рухнул замертво с лицом, застывшим в маске запредельного ужаса. Сердце юноши просто остановилось.

— Какова же была цена за это знание? — спросил я, чувствуя, как ледяной пот струится по вискам.

Марч поднял на меня глаза, полные бесконечной тоски, и указал на своё отражение в тёмном стекле книжного шкафа. Но в стекле не отразилось ничего. Лишь пустое кресло. Сам профессор был видим моему глазу, но с точки зрения физической оптики его тело перестало взаимодействовать с серебряной амальгамой.

— Джинн не отнял у меня жизнь, ибо смерть — это милосердие, — прошептал он, и его фигура на мгновение стала призрачной, явив взору кости, увитые пульсирующими жилами. — Оно забрало мою тень. Моё право отражаться в вещественном мире. Я медленно истончаюсь, превращаясь в ту самую тонкую материю, о которой говорил вам. Я всё ещё здесь, но реальность больше не признаёт меня своим элементом. Я стал чужеродной нотой в симфонии бытия, и в тот миг, когда исчезну окончательно, мой разум, пленённый невыносимым знанием, останется запертым в вечном безмолвии между мирами.

Я покинул особняк профессора Марча на закате. Сейчас, записывая эти строки, я пытаюсь убедить себя, что стал жертвой искусного гипноза или мистификации. Но когда я смотрю в зеркало, мне чудится, что моё собственное отражение смотрит на меня с затаённым, нечеловеческим ужасом, а тень за моей спиной живёт своей, независимой от меня жизнью. Истина, которую я услышал той ночью, не предназначена для публикации, ибо есть знания, плата за которые — невосполнимая утрата себя.