Фильмотека Лосика. "Тихий Дон" (1957 - 2015)

Сегодня хотел бы поговорить о "Тихом Доне". А если точнее - сличить две версии этого шолоховского шедевра: классический трехэпизодный фильм Герасимова конца 50-х - с Глебовым и Быстрицкой и 14-эпизодный сериал Урсуляка уже наших дней.

И при ближайшем рассмотрении мы увидим, что такое сравнение куда глубже привычного нытья о том что "вчера были маленькие но по три". Основное отличие сериала Урсуляка от фильма Герасимова куда глубже и носит если хотите,  онтологический и целеполагательный характер.

Если фильм Герасимова - это местами перегруженная идейным пафосом эпопея про драму донского казачества на историческом переломе, аналогичная каким-нибудь "Форсайтам", то сериал Урсуляка- это просто средней руки лавстори из которой выброшено вовсе или сведено к каким то внешним ходульным стереотипам все историко-политическое и классовое содержание оригинального романа..

В результате чего многомерный и многослойный "Тихий Дон" редуцировали до пошленькой истории про несчастную любовь в декоре гражданской войны. Из сериала Урсуляка человеку  не знакомому с темой совершенно непонятны ни мотивация героев, ни кто там с кем и за что борется, и в чем вообще цимес метаний Мелихова.

Почему так вышло? На этот вопрос у нас есть признательные показания самого Урсуляка. В интервью 2015 года он прямо говорил, что борьба красных и белых, правота Каледина и вообще политическая сторона истории, ему как режиссёру «не интересны». Что он сознательно убрал линию Штокмана, масштаб революции через Петроград, Керенского и Корнилова, сведя все к хутору, семьям и Григорию. Более того, он прямо говорил, что казаки, как материал, для него вторичны как конкретная историческая общность, что персонажи «могли бы быть и якутами».

То есть это не тот случай, когда политическое содержание случайно потерялось при монтаже. Оно было сознательно и методически вынуто из конструкции.

И вот тут, по-моему, возникает главная проблема: с «Тихим Доном» так нельзя поступить без разрушения самого механизма романа. Потому что любовь Григория и Аксиньи в романе не существует отдельно от всего прочего, подобно роману двух людей, которым просто не повезло жить во время войны. Она является одной из нитей огромной социальной ткани.

У Герасимова местами действительно навешено слишком много официального идейного груза, особенно там, где требуется обозначить историческую перспективу. Но зато сохранено главное качество эпопеи: люди принадлежат определённым слоям, сословиям, семьям, армиям, политическим лагерям, и все эти принадлежности постоянно входят друг с другом в конфликт.

Поэтому сравнение с «Сагой о Форсайтах» очень уместно. Можно смотреть на Форсайтов как на историю браков, измен и несчастной любви. Но тогда исчезает половина книги, потому что любовные отношения там одновременно рассказывают о собственности, буржуазной семье, наследовании, статусе женщины и превращении викторианского общества в эдвардианское, а затем и послевоенное.

Точно так же «Тихий Дон» можно пересказать фразой:

«Григорий любит Аксинью, но женат на Наталье, потом начинается война, и всем становится плохо».

Формально тут ни одного ложного слова. Но это примерно как пересказать «Войну и мир»: "Наташа сначала любит одного, потом другого, а тем временем Наполеон вторгается в Россию".

Особенно страшно редуцирование политического контекста бьёт именно по Григорию. Потому что тогда его знаменитые метания становятся психологической особенностью: мол, человек был такой, никак не мог определиться.

А у Шолохова эти метания в огромной степени социально рациональны.

Тут позволю себе короткий оффтоп. Казачество на Дону находилось в очень специфической позиции. Это не обычное крестьянство и не дворянство. Казаки имели землю и сословные привилегии, были связаны обязательной военной службой и собственным самоуправлением; при этом рядом существовала огромная масса гораздо хуже обеспеченных землёй иногородних, в первую очередь малороссов. К 1917 году казаки составляли менее половины населения Дона, но контролировали львиную долю земли, что делало земельный вопрос непосредственно взрывоопасным. Были и серьёзные имущественные различия внутри самого казачества.

И поэтому выбор Григория не между двумя логотипами на папахе, «красным» и «белым». Его разрывает между несколькими вполне материальными интересами.

С одной стороны он солдат, которому надоела война и офицерская иерархия. С другой

он казак и хозяин, для которого разрушение казачьего мира означает потерю привычной автономии и порядка. А с третьей он не помещик и не аристократ, поэтому белая реставрация и высокомерие офицерья ему тоже чужды.

Он видит социальную правду красных и одновременно сталкивается с их насилием против казаков. Он способен восстать против красных не потому, что внезапно полюбил царя-батюшку, а затем снова служить красным не потому, что прочитал Ленина и прозрел.

Гриша всё время пытается найти политическую форму, в которой можно было бы сохранить достоинство, землю, казачий мир и одновременно не вернуться в старую социальную иерархию.

На его беду, в моменте такой формы исторически и практически не оказывается.

Вот это и есть трагедия Мелехова в ее сухом остатке.

Если убрать из этой истории ее классовую и политическую топографию, остаётся человек, который внешне выглядит патологически нерешительным: то красный, то белый, то опять красный. Зритель действительно вправе спросить: «Гриша, ты уже определись».

А определиться ему как раз не с чем. Каждая из существующих сторон предлагает часть желаемого и одновременно требует принять что-то для него неприемлемое.

В этом смысле революционная история в «Тихом Доне» не фон, а машина, которая производит характер Григория.

Урсуляк же сформулировал своё прочтение почти противоположным образом: для него это прежде всего история о праве человека жить без вмешательства извне, о «нормальной жизни нормальных людей», которую приходят ломать люди с идеями.

И вот это уже совершенно ложная постсоветская оптика.

История в такой системе координат становится чем-то вроде стихийного бедствия: мол, жили себе люди не тужили, любили и рожали детей и все у них было хорошо, а затем на них как метеорит внезапно ни с того ни с чего упали "люди с идеями" и началась бойня.

Но у Шолохова беда в том, что прежняя как бы "нормальная" жизнь уже содержала тлеющий до поры конфликт внутри себя.

До большевиков существует земельный вопрос, антагонизм казаков и иногородних. Существуют богатые и бедные, офицерская и солдатская иерархия, государственная военная повинность. Наконец, существует огромная мировая война, в которую этих «нормальных людей» отправила отнюдь не большевистская революция, а "сошедший с ума" Николай.

В  том же прекрасном довоенном мире существуют "традиционные ценности"  и та же Аксинья прекрасно знает, насколько уютна бывает «нормальная жизнь» с регулярно поколачивающим ее мужем.

Революция не прилетает на хутор на марсианском корабле. Она взрывает уже накопленные противоречия.

И здесь Герасимов, несмотря на обязательную советскую идеологическую нагрузку, оказывается гораздо ближе к Шолохову. Он понимает, что хутор Татарский нельзя поставить под стеклянный купол и обьявить "нормальной человеческой жизнью, которую уничтожила политика".

Наоборот, политика вырастает из самой этой жизни.

Мужики сидят и разговаривают. Кто-то вернулся с фронта. Офицер и рядовой смотрят друг на друга. Появляется вопрос земли. Один человек слышит большевика и узнаёт в его словах собственный опыт. Другой слышит то же самое и понимает, что у него могут отнять то, что он считает своим. И через десять сцен вчерашние соседи уже стреляют друг в друга.

Это и есть эпос.

Урсуляковская же версия делает очень характерную операцию современного исторического кино: деполитизирует историю ради якобы универсального человека.

Но получившийся «универсальный человек» парадоксальным образом беднее исторического.

Потому что исторический человек одновременно любит Аксинью, косит хлеб, служит в полку, думает о земле, знает своё сословное положение, помнит унижение от офицера, ненавидит войну и пытается понять, за кем идти.

А универсальный человек просто любит Аксинью и очень страдает, когда вокруг стреляют.

В результате даже 14 серий не спасают положение. Урсуляк сознательно сокращал не только события, но и причинные связи. Штокман, Корнилов, Керенский и масштаб революции ему были неинтересны именно концептуально.

И тут особенно выразительна его фраза, что казаки могли бы быть хоть якутами.

На мой взгляд, это почти ключ ко всему недостатку экранизации.

Нет, не могли бы. Потому что если они якуты, то исчезают конкретная казачья военная служба, земельный строй, сословная организация, отношения с иногородними, Донское войско, казачий сепаратизм и автономизм, противоречие между казачьей собственностью и большевистской классовой политикой. Словом весь конкретно-исторический контекст истории.

А тогда действительно остаётся только фальшиво-универсальная мораль:

гражданская война плохая, потому что заставляет хороших людей убивать друг друга.

Мысль примерно такой же аналитической глубины, как утверждение, что пожар плох, потому что от него горячо.

Герасимовский фильм временами тяжеловесно говорит зрителю, как следует правильно  понимать происходящее. Урсуляковский зачастую вообще перестаёт объяснять, что и почему происходит вокруг главных героев.

Поэтому дефекты обеих экранизаций противоположны.

У Герасимова история иногда слишком громко комментирует человека. У Урсуляка человек почти полностью заглушает историю.

И в результате первый можно смотреть как большую семейно-социальную хронику эпохи, временами споря с её идеологическими акцентами. А второй очень легко превращается именно в красивую, прилично сыгранную трагическую лавстори, где за окном периодически проходят какие-то красные, белые и казаки с винтовками, но человеку, не знающему историю, никто толком не объяснил, почему вчерашний сосед сегодня вообще решил стрелять во вчерашнего соседа.

А без этого «Тихий Дон» перестаёт быть «Тихим Доном». Остаётся Аксинья и очень много  лошадей.