Описания природы и чувство меры

Понятно, что для каждого своё вдохновение. Но всё же... Обычно все кивают на природу, мол, она, чаровница, самая большая вдохновительница. И это так. В мире нет ничего более грандиозного, ничего более ошеломляющего, чем демонстрация Жизни природой. 

Ну вот как можно спокойно идти теплым августовским вечером, любоваться светом фонарей, пробивающимся сквозь листву, ощущать легкое прикосновение ветерка к своему лицу, слышать собственные шаги в тишине... и не захотеть что-нибудь написать, а еще желательно запечатлеть эту красоту, отпечатавшуюся в сердце?! 

Однако я против того, чтобы описывать природу без привязки к конкретному "делу", без пояснений - зачем тут вообще на полстраницы описание березок, болотца, муравейника и... чего-угодно еще. 

И вот тут начинается дилемма и напоминание себе о чувстве меры, о том, что ты всё-таки рассказчик, а не сумасшедший, ненасытный фотограф, который никак не может заставить себя остановиться. Потому что хочется описать как можно "вкуснее", чтобы читатель обязательно проникся и полноценно прочувствовал атмосферу, но и в то же время не делать из природы главного персонажа, если это не так по сюжету. 

Как-то я читал одно произведение современника и всё думал "Ну вот сейчас... еще абзац... еще пара абзацев... Окей, страница, две... Блин, да сколько можно?! Тургенев нервно курит в сторонке... Я уже понял, что тут красиво и смешанный лес, и аромат уже успел почувствовать, и грибочками с ягодками полюбоваться, и всех птиц рассмотреть, следы изучить и даже какашки медведя! Ради чего это вообще?" Никаких выводов там не было, как и лирических, философских отступлений. Никакой связки с героями и их ситуацией не прослеживалось, даже если натянуть сову на глобус. Ну и спрашивается, зачем, ради лишних тысяч знаков? По этому лесу никто не ходил из персонажей, никто с ним не взаимодействовал, никто по нему не скучал, он просто был рядом с домом главного героя и жил своей жизнью на трех (!) страницах, о которых благополучно можно было забыть и не вспоминать до конца книги.  

Описания ради описаний мне кажутся довольно скучным занятием и провальным литературным приемом, да и бессмысленным, хоть и бесспорно красивым. А вот если вплести описание природы в сюжет, включить метафоричность... 

 Измучившись рисовать звезды, она распахнула одно из трёх окон своей комнаты, и прохладный августовский ночной ветер растрепал ее рассыпанные по плечам волосы. Окно выходило во внутренний двор, за которым, заливаясь светом луны, уже желтели поле и лес. Вдруг по дороге загромыхала телега и, завернув во внутренний двор, остановилась недалеко от окна Насти. Она погасила свечи и, прикрыв немного ставни, прислушиваясь, постаралась рассмотреть, что там происходит. Внизу на телеге сидела связанная крестьянка, недалеко от неё лежал юноша, старше Насти лет на пять-шесть, также со связанными руками. Женщина стонала и плакала, насколько это было возможно с кляпом во рту.
— Пусть порыдает, — пьяным голосом обратился Герман Кириллович к медведеобразному кучеру, в котором Настя тут же узнала его камердинера, — наутро, коли угомонится, приведи ее ко мне в комнату, а мальчишку, если не захочет работать, держа язык за зубами, застрели и выкини куда-нибудь. Надоел он мне, всю дорогу орал и дрался, — с этими словами он ткнул юношу тростью в бок. — Глупый парень, твоя мать приглянулась мне, что с того? У тебя жизнь лучше станет, сытый и обутый будешь, по крайней мере, пока она не надоест мне. — И, расхохотавшись, пошатываясь от чрезмерно выпитого, он направился ко входу в дом.
Его камердинер, проверив путы и похабно посмеявшись над пленниками, отвязал лошадь и поплёлся следом за господином, так и оставив стоять телегу посреди заднего двора. Настя, сжавшись в комок под окном, пыталась прийти в себя от услышанного и увиденного. Столь неподобающее благовоспитанному господину поведение вызвало в ней крайний ужас.
Надо было как-то помочь связанным. Но как? Кто сможет защитить их? Анастасия твёрдо решила поднять утром шум на весь двор, послать в соседние поместья гонцов с просьбами о помощи и, если нужно, она скажет, что и на неё Герман Кириллович покушался. Ей всё равно нечего терять — послезавтра она уезжает. Настя снова выглянула в окно и увидела, что парень вовсю крутит небольшую палку между запястьями. Так прошло минут пятнадцать, и ей показалось, что от его запястий пошёл лёгкий дымок. Странное, какое-то нереальное свечение исходило от его рук. Через полчаса парень освободился и принялся развязывать мать. Она плакала и причитала о том, какой у неё смышлёный сын, но верёвки на ней были слишком тугими и не поддавались. Юноша спрыгнул с телеги, сказав матери, что вернётся, когда найдёт, чем разрезать ее путы.
Он побежал через двор, но тут собаки, почуяв чужака, подняли страшный лай, и парень бросился наутёк. Было слышно, как, громко ругаясь, идёт обратно камердинер, и Насте не оставалось ничего другого, как сорвать занавески и, наскоро связав их узлом, кинуть юноше из окна. Парень быстро сообразил, в чем дело. Вцепившись в занавески, он полез по стене дома и прямо через окно запрыгнул в Настину комнату. Она захлопнула окно и, вжавшись спиной в стену, испуганно воззрилась на влетевшего к ней гостя.
Он был намного выше ее, босой, в коротких грязных льняных штанах, подпоясанных простой верёвкой, и ветхой рубахе, явно доставшейся по наследству или от братьев, или от отца. Его растрёпанные, выгоревшие на солнце светло-русые волосы непослушно падали на лоб, то и дело закрывая небесно-голубые глаза, со страхом смотрящие на свою спасительницу.
— Ты чей? — шепнула Настя, видя, что парень боится ее не меньше, чем она его.
— Ихних, — ответил голубоглазый, махнув головой в сторону соседней деревни. — Барин ваш проезжал вечером по дороге, а мы с матерью с поля шли-с, — пояснил он. 

"Альфа и Омега, начало и конец"

Между старыми территориями и новыми высадили леса. Вопреки изначальным заверениям, они были нужны вовсе не для восстановления флоры и фауны. Отныне они превратились в безжизненные зоны, в зеленые, изуродованные стены, которые окружали искусственные холмы вершителей судеб и их псов-прислужников. Эти стены считались еще одной степенью защиты, кордоном от вымирающего человечества. Именно так людей приучили ненавидеть последнее дыхание природы.

Анаис погладила дерево и прошептала:

— Прости. Мы просто боимся тебя, лес… и ненавидим за то, каким ты стал и какой цели отныне служишь. Но в этом нет твоей вины, виноваты сами люди — слабовольные глупцы, которых оккупировал страх. 

"Фатум Вольтумны. Арена" 

Иногда мы используем описание природы ради доставления читателю исключительно эстетического удовольствия, чтобы можно было посмаковать красивые фразы, словно дорогое вино, а порой... ради того, чтобы запугать, передав весь каскад чувств, которые могут испытывать герои, находясь где-то вдали от цивилизации - когда дикая природа давит своей мощью и уж точно не станет помогать в случае чего.

В другой части лодки, спиной к Августе, сидел мужчина. Одетый в высокие рыбацкие сапоги, защитный жилет и куртку с капюшоном, он, похоже, ловил рыбу. Только сейчас Августа заметила на себе похожий жилет, чужую куртку и брюки с резиновыми сапогами.

Сама мысль, что её переодевали, её касались, пока она была в отключке, потрясла настолько, что это напугало даже сильнее, чем сам факт похищения. Во рту пересохло, и дикий крик ужаса застрял в горле.

— Ух ты! Налим! Да какой огромный! Да ещё летним вечером! — восторгался отдалённо знакомый голос. Мужчина вскочил и принялся ловить висящую на крючке и пытающуюся освободиться здоровенную рыбину.

Сняв трофей с крючка, мужчина бросил его в ведро, где плавали рыбёшки поменьше, и повернулся. Поправив обширный капюшон, он настороженно посмотрел на вжавшуюся в борт лодки Августу.

— Что, язык проглотила? — усмехнулся Овидий.

— Ты... ты... — только и смогла выговорить она, судорожно хватаясь за свой жилет.

Овидий скрутил удочку, сложил все свои рыбацкие приспособления, полюбовался на улов, после чего невозмутимо завёл мотор лодки.

Он сидел напротив — небритый, с пахнувшими рыбой руками, в непритязательной и бесформенной рыбацкой одежде — и холодными глазами смотрел на перепуганную до смерти Августу.

Прошло полчаса, когда Августа немного отошла от первичного шока и смогла сесть поудобнее. Оглядевшись, она отметила абсолютное безлюдье по берегам — никаких поселений, никаких строений и цивилизации. Только желтеющие деревья, залитые светом заходящего солнца.

— Красиво, правда? — подмигнул Овидий и передал ей флягу. — Это вода, попей. Наверняка сушняк.

— Что ты сделал со мной?

— Украл, — будто он говорил о банальных вещах, невозмутимо признался Овидий.

— Это я уже догадалась. Но куда ты везёшь меня?

— С чего ты взяла, что я куда-то везу тебя?

— Ну... — почувствовав, как ужас обручем стягивает все внутренности, нервно облизала пересохшие губы Августа, — если бы ты хотел убить меня, то вряд ли так долго возился, переодевал бы в подходящую одежду, таскал на себе, чтобы переложить в лодку...

— Что верно, то верно, —  разразился он каким-то демоническим смехом.

— Тогда куда мы направляемся и что тут делаем? Если ты хотел съездить вместе со мной на рыбалку, то мог бы предложить это.

— А ты бы отказалась, — лениво отмахнулся он. — Что толку просить, когда заранее знаешь ответ?

— И как ты собираешься выкручиваться по возвращении?

— Мне не придётся. — И вновь её пронзил его ледяной взгляд. Это были глаза хладнокровного убийцы, но никак не человека с душевным теплом и живым сердцем.  

«Ясно. Он взял меня сюда, чтобы развлечь себя и, разумеется, жестоко отомстить за прошлое, — пытаясь спокойно анализировать происходящее, размышляла Августа. — Потом он, когда надумает возвращаться, убьёт меня. Надо выяснить, как далеко мы от Туруханска, в который вылетели, затем вооружиться, ранить его, забрать мобильник и вызвать помощь».

Безупречный план не успел обжиться успокоительными мыслями в голове Августы, как моментально разрушился, стоило Овидию сказать:

— Тут не ловит. Не рассчитывай на помощь.

Овидий с интересом наблюдал за тем, как Августу вновь начала накрывать паническая атака. Ей стало трудно дышать, подскочило давление, она судорожно вцепилась в борта лодки и принялась хватать ртом воздух. Это длилось недолго. Как только Овидий причалил к берегу, Августа, не дожидаясь разрешения, спрыгнула в холодную воду и на всей возможной скорости побежала к суше.

Он же, совершенно не торопясь, затащил лодку, забрал улов, вещи, перенёс всю поклажу на берег и лишь после этого обратился к дрожащей Августе:

— Что, не нашла прохожих, у которых смогла бы одолжить телефончик?

— Т-там... — стучала зубами Августа, показывая куда-то позади себя, — т-т-там...

Овидий разогнулся и посмотрел в указанном направлении.

— Ну и что? — фыркнул он, вновь вернувшись к рюкзакам и рыбе. — Никогда лосей не видела? 

"Открытый огонь" 

Кажется, что природа беспристрастно смотрит на заблудившихся путешественников, на сбежавших и спасенных, на украденных и убиенных... и вот-вот кто-то шепнет: "Разбирайтесь сами, люди...". Или нет? Или она всё слышит, видит и чувствует, и это только люди слепы в своем эгоцентризме? 

Ведь человечество испокон веков не просто так описывает природу - одно и то же, из поколения в поколение. И не надоедает, что самое интересное! Каждый стремится изобразить ее по-своему, подобрать слова, которые, как представляется, точнее опишут явление природы, ее красоту и величие. 

Это как фотографировать свой сад. Бесконечно! У кого он есть - тот меня поймет. Каждый год, каждый сезон - тысяча и одна фотография всё того же куста жасмина, роз, лилий, бликов солнца на садовой дорожке или гнезда на цветущем каштане! 

Нет, не надоедает. Я каждый раз влюбляюсь заново в эту красоту. 

Вскоре показалась лесная поляна. Довольно большая, чтобы ее можно было пересечь незамеченным. Эльф остановился, внимательно прислушиваясь и осматривая окрестности. 

Пожухлую листву уже успел схватить первый иней. Наверное, впервые в жизни эльфу почудилось, будто природа равнодушна к страданиям обитателей здешнего мира. Она существует по своим законам, ей чужды придуманные социальные роли, культурные традиции и религиозные воззрения, но раб надеялся и верил в традиции и сказки своего народа. 

«Сейчас через поляну, потом снова лесная полоса и прекрасное озеро Лут. Если повезет и всё получится, то уже к ночи я буду дома. Помогите мне, духи леса, помоги мне, мир!» — взмолился эльф, тревожно всматриваясь в темные верхушки деревьев. 

Мокрый снег сыпал серым мелким бисером. Он расшил изящной вышивкой желто-коричневую поляну, и стянутая ледяной коркой земля преобразилась буквально на глазах. Промозглая, недоброжелательная неприглядность поздней осени уступила волнующей воображение сказке. Неведомые струны отзывались в глубине души эльфа. «Саонку» — так называлось на эльфийском языке состояние, когда красота природы пленяла сердце и захватывала дух. 

Эльф постарался вдохнуть полной грудью, но закашлялся — сломанные ребра не давали возможность сделать глубокий вдох. Схватившись одной рукой за ствол ели, а другой за собственные ребра, он скорчился от боли. Больше не медля, беглый раб вышел на поляну и огляделся по сторонам. 

"Эльф в кредит"

А вы как считаете, для выражения собственных чувств по отношению к красотам природы, а также ради создания определенной атмосферы в книге, сколько достаточно описательных фраз, абзацев, страниц?