"Лети, лети, лепесток"

Представь, что твоя жизнь — цветок или букет цветов. Да, цветы бывают разными: красивые, пахнущие холодом зимние розы, первый пыльный одуванчик у дороги, затейливая орхидея или репейник, который цепляется за тебя всеми лапками своей колючести.

Когда кажется, что сил уже нет, я достаю из‑за пазухи души любой цветик‑семицветик, отпускаю лепесток по ветру памяти и становлюсь сильнее.

Лепесток первый. Золотая ручка.

Папа ездил по Колымской трассе. Особенно долгими и переживательными были зимние рейсы: 1975 год — никакой связи. Рейс представлялся мне большим сказочным городом, потому что из него папа обязательно привозил гостинцы и подарки: заводного медведя, мандарины, белоснежных куропаток, конфеты, куклу, которая говорила «ма‑у‑ма», закрывала глаза (правда, недолго — из‑за моей тяги к знаниям).

«Ой, папа приехал!» — всплеснула руками мама. Дом наполнился папой и маминой суетой.

После объятий, подарков и ужина каждый советский мужчина‑добытчик, вернувшийся из командировки, отдавал жене зарплату. Пересчитывая хрустящие розово‑красные бумажки, папа отвлёкся… Вернулись с мамой, мама начала пересчитывать: получалось 110 рублей, но ведь должно было быть 120 рублей — 12 одинаковых новых червонцев. Что за чудеса такие?! Я сосредоточенно сидела на горшке, рассматривая пол.

«А вы под горшком посмотрите!» — мимоходом сказал родителям брат. Я упорно отказывалась вставать с горшка, мотивируя тем, что «ещё не всё». Но десятка была обнаружена, и с тех пор ко мне надолго приклеилось домашнее прозвище «Манька — золотая ручка». А чужого я никогда в жизни не брала, кроме ворованных зелёных яблок и сирени, но это уже совсем другая история.

Лепесток второй. Заложники.

«Детство кончится когда‑то, ведь оно не навсегда…» — прохрипело радио и затихло. Третья смена в пионерском лагере закончилась: догорал костёр, лились слёзы, последний автобус увёз пионеров, оставив в лагере персонал и детей персонала. Прекрасный лагерь в тайге: река, воздух, до ближайшего посёлка — семьдесят километров.

Папа — всеми уважаемый Михалыч, водитель дежурного автобуса; мама, которую и дети, и взрослые звали «мама Люся», — повар. Вечером был банкет: взрослые уговаривали Маринку прочитать свои стихи — и она прочла: о том, как взрослые разучились плакать…

Выстрел. Сбежавшие из зоны преступники ворвались в лагерь: оружием их снабдил лесник. Дальше всё было как в страшном кино. Поясом от пионерской юбки перетянули ногу раненому Сашке. Дверь, которую мама пыталась прикрыть спиной. Папа, успевший дёрнуть Маринку вниз: жакан, расколовший деревянный подоконник, прошёл над её плечом. Белый снеговик, мечущийся по ночной тайге, — Зина в белом платье. Выстрелы, угрозы, страх, боль.

Прорваться за ворота смогла только пожарная машина с выбитыми стёклами и пробитым колесом. Помощь пришла лишь на следующий день. Марину, маму Люсю и Зинку нашли в столовской душевой, завернули в одеяла, посадили в автобус.

До посёлка — семьдесят километров. Все живы… почти. А Маринка научится говорить заново — как взрослые, которые опять научились плакать.

«Детство кончится когда‑то, ведь оно не навсегда…»

Лепесток третий. Семья.

Со своим мужем я познакомилась в подвале. Даже не спрашивай, как я там оказалась. В 90‑е бывало всякое. Любовь с первого взгляда. Замуж в 19 лет. Венчали сразу одиннадцать пар, но из невест в обморок упала только я.

У долгожданного ребёнка редкое заболевание, природа которого до конца не изучена, и лекарства от него не придумано. За красивым названием «Дети‑бабочки» — постоянный риск сепсиса, малый процент выживаемости. Но мы не сдались. В этом году сыну исполнилось тридцать два года, а нашему браку скоро тридцать пять лет. Что только не уместилось в эти годы! Но, помимо любви, очень спасало чувство юмора и чувство локтя. Нам очень помогли наши мамы и папы.

А когда в мой столетний юбилей юная журналистка, робея, спросит: «Скажите, в чём секрет вашего долгого брака?»

Я поправлю мохнатое сумасшедшее боа и, почмокав губами, скажу: «Мы хреновы мушкетёры, детка! У него есть ружьё, а я помню, где лежат патроны. Нам просто никогда не было скучно вместе. Особенно ему».

Лепесток четвёртый. Творчество.

Стихи я начала сочинять до того, как научилась писать. Был эпизод с доктором, когда я начала разговаривать в рифму. Не было тогда понятий «дети‑индиго» и прочей околонаучной теории об особенных детях; чтобы не огорчать взрослых, я переставляла слова местами.

Сколько за все эти годы написано стихов, песен, сценариев! Сколько было периодов немоты, которая изнутри выстилала меня глухим синтепоном.

Когда случались победы и награды, я пыталась оправдываться. Даже на объявление лауреатов Есенинской премии постеснялась поехать, сказалась больной, потом трансляцию посмотрела. Так появилась лауреатская книжка «Купавины песни».

Знаете, как тяжело человеку с синдромом самозванца читать свои стихи на Красной площади или на Пушкинской — той самой, где, возвышаясь над тобой, за твоей спиной стоит сам А. С. Пушкин?

Лепесток пятый. Люди.

Мне невероятно везёт на людей: умные, широкие, талантливые, надёжные, необыкновенные.

Трогательные и вдохновляющие встречи. Всех помню и люблю.

Однажды мне было до слёз жаль, когда Беллочка — Белла Ахатовна — меня не узнала на открытии памятника Булату Шалвовичу. Она была всё такая же тонкая, ранимая, ещё больше нездешняя, в чёрном костюме и шляпе с полями. Тогда подумалось, что в последний раз вижу, — так и получилось.

А с артистами у меня фотографии больше случайные, рабочие, забавные. И автографы я стеснялась просить, чтобы не нарушить этих особенных отношений.

Спасибо, Господи, за всех‑всех встреченных мной людей — за случайных и неслучайных, за мимолётных и оставшихся на здешнее моё «навсегда».

P.s. А ещё два лепестка на цветике-то? Они твои. Вспоминай.