Авторский август [8]: Другая судьба. Как поисковик стал писателем

Представь:

Ты молодой журналист, тебе 26 лет. Тебя отправляют на Северный Урал: где-то пропала группа примерно твоих ровесников. Ты находишься в самой гуще событий и ещё не знаешь, во что ввязался и насколько глубоко тебе придётся пропустить эту историю через себя. А через шесть лет она станет твоей первой книгой.

Восьмой вопрос марафона: Последняя прочитанная книга и ваши впечатления.

На самом деле, первая художественная история по мотивам истории группы Дятлова была написана ещё в 1966 году. 

Речь идёт о повести Юрия Ярового «Высшей категории трудности».

Персонажей повести, туристов-сосновцев и их руководителя Глеба любят все, кто читал книгу. Но сегодня я хочу поговорить о другом герое – о рассказчике, иначе говоря – о самом Яровом.

Герой - молодой корреспондент, очень деятельный, упрямый и эмоционально вовлечённый наблюдатель. Он правдами и неправдами попадает на борт вертолёта и оказывается в гуще событий расследования.

То есть это примерно тот самый тип автора:

«Мне недостаточно рассказа о событии. Я хочу залезть внутрь и посмотреть сам».

И вот такой человек узнаёт, что в горах пропала группа туристов примерно его возраста, сам будучи туристом, и каким-то образом добивается места среди поисковиков.

Он читает их дневники, хотя уже знает, чем всё закончилось для них.

Эта мысль довольно тяжёлая.

И поэтому мне довольно понятно, что Яровой сделал с реальностью, когда превратил её в художественный текст: он не смог написать историю, в которой погибли девять. Он написал историю, в которой почти все вернулись.

Да, этому могли быть совершенно земные объяснения — цензура, невозможность прямо писать о деле, художественная переработка материала

Но независимо от причины остаётся трогательный факт: человек, который участвовал в поисках погибшей группы, через несколько лет написал им совершенно другую судьбу.

Несколько моих артов к ней:

Пережитое на Северном Урале, судя по всему, сильно повлияло на дальнейшее творчество Ярового. Он продолжил писать о реальных экстремальных событиях, и буквально погружался в материал. Например, повесть «Особый случай» была основана на реальном происшествии с самолётом, у которого в полёте отказали два двигателя. Чтобы достоверно восстановить события, Яровой трижды прошёл этот маршрут в качестве штурмана-дублёра, занимался на тренажёре и несколько дней провёл в центральной диспетчерской Аэрофлота.

Если подумать, то это своего рода первый фанфик по Перевалу Дятлова. Нет, я не пытаюсь приравнять книгу к любительскому творчеству или как-то принизить её значение. Просто удивительно, насколько подход писателя схож с тем, чем занимаемся сегодня многие из нас: берём известную историю, её героев и события — и создаём собственную художественную версию того, что могло произойти.

Как раз на днях, 7 августа, в годовщину смерти писателя, я неожиданно почувствовала желание снова открыть эту книгу.

Первый раз я читала её совсем с другой позиции. Тогда я была просто читателем, которому очень хотелось найти художественную историю по этой теме, увидеть этих ребят не только в материалах дела и документальных рассказах. И «Высшая категория трудности» во многом закрывала именно эту потребность.

Но теперь я читала её уже совершенно другими глазами. За прошедшее время я сама стала автором и пишу свою альтернативную историю по мотивам событий 1959 года. 

И, наверное, поэтому мне впервые стало интересно не только содержание книги, но и сам писатель. Что заставило его, человека, непосредственно соприкоснувшегося с этой историей в 1959 году, спустя несколько лет превратить её в художественное произведение? 

Мы не знаем, что именно. Может быть, это был литературный замысел, может быть, цензура потребовала иной концовки. А может быть, среди всего этого присутствовало очень простое человеческое «я хочу хотя бы здесь сделать иначе».

Существует теория, что Яровой что-то знал о реальных обстоятельствах гибели, и зашифровал это в своём тексте. Незадолго до своей гибели, тоже при весьма необычных обстоятельствах, он в открытую заявлял, что собирается заняться новой книгой на эту тему.

Эта теория мне нравится и кажется чертовски романтичной, независимо от её вероятности: журналист оказывается среди первых поисковиков, получает доступ к информации, которой позднее не будет в публичном поле, понимает, что прямо рассказать нельзя, и поэтому превращает увиденное в художественную прозу. Меняет имена, обстоятельства, финал, но оставляет внутри кусочки истины для будущего читателя.

А потом проходят годы, ограничения исчезают, и он собирается вернуться к этой истории, но не успевает...

Но всё же, если бы однажды мне предоставилась возможность задать Юрию Яровому всего один вопрос, я бы спросила его не: «Что ты знал?»

Я бы спросила: «Что ты чувствовал, когда писал это?»