Дыня

Дыня

Среди пёстрых скатертей в цветочек, на столах, выставленных длинной вереницей от стены до стены, теснились мисочки с конфетами, фруктами и сластями. Ещё не ломились, но полнились яствами чашки покрупнее. Капал на серебряное блюдце ароматный сок со свежесрезанной дольки арбуза. Медовым золотом бликовала на пробившихся через старую тюль лучах солнца, пузатая половина дыни. Она лежала бочком на белой со сколами тарелке, отдыхала от собственной налитости.

За глухой стеной раскалёнными стопами бежало июльское солнце и с разбега плюхалось в каменистое Аргази: кувыркалось, любовалось своим отражением в беспокойной водной глади. В маленьком оконце покачивались треугольники крапивных листьев. Шарики созревшего лопуха будто украдкой заглядывали в окно столовой при мечети и кивали каждому гостю.

К обеду на склоне горы заволновалась, зашумела берёза. Своей пушистой метёлкой из листьев она разгоняла без того редкие облака, настойчиво цеплявшиеся за позолоченный полумесяц на шпиле. Народ запестрил нарядами в тесной столовой. Зазвенел в белёном потолке запыхавшийся, запоздалый смех. Томилась в ожидании пузатая дынька, переваливаясь с одного поджарого бочка на другой. Кр'угом, точно рой мух, толпились дети: облизывались на медовую мякоть дыни, на залитый и утопленный в сгущённом молоке хворост. Мальчишки в маленьких тюбетейках тянулись к чашкам, вымазывались в сгущённом молоке и быстро получая нагоняй, уносились прочь в буйную зелень двора. Девочки чинно расхаживали между столами. Звенели монетки на красных лентах, повязанных на головы, розовощёкие девушки. И снова шумной гурьбой проносились озорные мальчишки, внося суету и неразбериху в общее дело.

Матери провожали своих шалунов-сыновей тяжёлыми, но прощающими взглядами. Убирали с лиц, вымокшие в поту, прядки волос, прятали под разноцветные платки и принимались за работу. До блеска натирались старые ложки и вилки, на которых ещё просматривалась советская гравировка. Вымывалась прилипчивая пыль с тарелок, кружек и блюдечек. Мелкие трещинки, сколы, затёртые позолоченные каёмочки хранили в себе сотни деревенских сходов, тысячи бережных рук.

Наконец сели. Тягучее молчание повисло в душном воздухе столовой. Ветер игриво баловался с тюлем в открытом окне. Стучал о наличник колючими шариками лопух будто напрашивался за общий стол. Но вот далёкая чужая речь медленно начала растапливать пустоту терпеливого молчания. Наскакивали друг на друга незнакомые буквы и слова, ломались, обрывались надсадным кашлем читавшего. Лилось иноземное слово над головами, рвалось в распахнутые окна и оседало, где-то в поле, среди ковыля и полыни. Десяток расписанных морщинами лиц смиренно склонились над столами. Пёстрые цветы, неземные узоры, облизанные позолотой, скакали перед глазами молившихся. Дети ёрзали на скамьях, с любопытством поглядывая на родителей или на зовущую даль степей за окном. В предвкушении чего-то им не терпелось поскорее присоединиться к общему непонятному движению, которое они по незнанию принимали за движение тел, а не душ.

Вынесли самовары. Далёкая иноземная речь скрылась за разноголосой местной, и родной собравшимся в столовой, речью. Неровная, со знакомыми шероховатостями она переходила из уст в уста, рисуя на загорелых лицах улыбки. Старухи гоняли малышню за особенными, только ими любимыми сладостями на другой конец стола. Щедро благодарили за урванную конфету, жадно расцеловывая смеющиеся личики внуков и внучек. Жар крепкого чая с молоком распалял, распахивал души. Речь выбирала всё более высокие ноты, пугала заскучавших за окном ворон, которые от общего людского говора вдруг взмыли в высокую синь неба и выругиваясь на своём на вороньем, улетели.

Тишина неуверенно ложилась на опустевшие столы, расползалась точно ночная мгла по самым укромным уголкам. Тяжесть доброй усталости валилась на плечи женщин и мужчин, оставшихся за уборкой столовой. И вновь намывалась, и натиралась посуда. Со двора в проём чуть прикрытой двери заглядывали любопытные детские глаза по-прежнему что-то наивно ищущие, что-то такое, что так и не случилось с их медленно зреющими душами. Полуденный жар временами с ветром врывался в прохладу помещения, метался, обжигал лица, вызывая на них бисеринки пота, и тут же исчезал.

На углу стола сиротливо стояла последняя, ещё не унесённая в мойку, чашка. Жёлтая корка некогда пузатой дыни сочилась тонким медовым ароматом сладостного умирания. В белых остатках мякоти скапливался сок, приманивающий одних только мух. Они налетели со двора и скученно собрались на краю тарелки, будто родственники, провожавшие покойника в последний путь. Не спешили с трапезой, а как и всё мирское, терпеливо выжидали своё маленькое мушиное мгновение.