Новая глава романа «Деревия. Одиссея историка Улетова» с ИИ-иллюстрацией

Итак, новая ГЛАВА IV. Наука сходит с ума (https://улетов.рф/  WB)

То ли сон дивный, то ли быль, то ли небыль...

Ясный погожий день, а скорее – полдень. Местечко, коих во множестве в своё время раскинулось и по Украине, и по Белой Руси, и в Польше, и в Чехии...

Судя по всему, базар или ярмарка – словно «гоголевская Малороссия» ожила в живописных колоритных картинах. Широкое, щедрое торжище купалось в золотых лучах солнца, переливалось радугой улыбок и искромётного смеха. Бесшабашное веселье и деловитая сосредоточенность дивно сплелись, придавая извечной круговерти «деньги-товар-деньги» необыкновенный шарм, какую-то первозданную чистоту чувств и игру страстей.

Щеголеватые торговцы наперебой нахваливали товар, ряженые и скоморохи от души потешали народ – зарабатывали свой скудный хлеб… да и как иначе – артист был голоден во все времена. В шапки, котомки летели медные монеты, а кто давал круг колбасы, иную снедь...

Не рукоплескали, но от всплесков ладоней порой рябило в глазах – ударяли по рукам – без лишних формальностей одним лишь честным словом крепили удачную сделку; живо подставляли мозолистые огрубевшие длани, сойдясь, наконец, после долгого, утомительного торга в цене...

Солнце клонилось к закату. Безудержное колесо мало-помалу сбавляло обороты: довольные селяне подсчитывали выручку, собирались к родимым очагам; коробейники назойливо пытались сбыть остатки товара, то и дело хватая кого ни попадя за рукава – те отмахивались от них как от назойливых мух, благодушно поругивали и убыстряли шаг, словно боясь опоздать…

Чудный вечер – предвестник тихой ночи – собирал далеко не праздный люд у корчмы. Торговля – ремесло не из лёгких, тем паче, коль продавать изделия рук своих и плоды собственных трудов земледельческих.

Вдосталь наговорившись, накричавшись, да и порядком подустав, и покупатели, и торговцы взяли на полтона ниже, а то и вовсе перешли на полушёпот; даже хмельной мёд и игристое яблочное пиво будто утратили свою силу – ни оживлённых громких бесед, ни песен и прибауток…

Ну, а когда раздался чарующий мелодичный перезвон, всё вокруг стихло: на майданчике перед корчмой собирал слушателей сказитель – слепец с длинными, на запорожский манер, усами и чубом. 

Но, что странно, в руках у песенника не бандура или кобза, а древние гусли. И запел он про стародавние времена, и слушали его, не проронив ни слова...

Как у ласкового князя у Владимира 

Да во стольном было в городе во Искоростене 

Собиралось было пированьеце почестный пир…

Стоп! Что-то здесь не то! Прокрутим ещё раз. Да так и есть: «У ласкового князя у Владимира… во стольном было в городе во Искоростене…».

Судя по всему, это одна из былин так называемого «Владимирова цикла».

Отражение ранней истории Киева, Киевской Руси. Но причём же тут Искоростень – столица древлян?!

Ведь традиционный запев: «Как у ласкового князя у Владимира, да во стольном было в городе во Киеве…».

– Привет, академикам! – грубовато-ироничный возглас невесть откуда взявшегося Яковцева, словно незлобливый детский щелчок по носу, вернул в реальность.

– Что-то ты, брат, невесел, буйну голову повесил, чай печаль-кручина научная, – продолжал ерничать приятель… и вдруг резко и серьёзно (видимо, моё выражение лица приняло уж больно «академичный» характер): – Случилось что?!

– Да нет, ничего. Просто я, видимо, хожу с ума!

– Ну, тут ты не прав, не прав. Человек, который сходит с ума, об этом и не догадывается – медицинский факт!

Я коротко изложил причину тревоги за своё душевное здоровье.

– Да уж… требуется консилиум. – Что ж, давай констатируй или как там это у вас, у учёных… в общем, продемонстрируй доказательства своего сумасш… пардон, неадекватного психического состояния.

Вновь на экране ожила ярмарочная кутерьма. Вот долгожданный финал: гусляр, перезвон струн, чуть хрипловатый и от того кажущийся каким-то потусторонним голос… и как шаманское заклинание: «в городе во Искоростене… Искоростене… Искоростене…».

– Да задача с тремя неизвестными, – от ироничного тона Яковцева не осталось и следа. – И всё же попробуем подойти логически. Самое простое объяснение: мы открыли новую былину или, может быть, даже новый цикл былин – назовём их условно искоростень… ские, тьфу ты, даже не выговоришь… можно проще – «искоростеньки».

Слушай, а у тебя на этом всё и обрывается… что там дальше он «спевал», нам не ведомо?

Я кивнул.

– Да, усложнил старик-гусляр, усложнил. Но мне сдается, «искоростеньки» – слишком уж просто, и дело тут гораздо сложнее!

– Да это и ежу понятно.

– А какой это хотя бы век?

– Думаю, от XVI до XVIII-го.

– А точнее?

– Точнее… опять этот… определитель подводит – цифры так и скачут. Но по косвенным признакам – одежда и прочее, думаю, временные рамки примерно такие. Да, начиная от XVI-го и до… быть может, начала XVIII века. В общем, надо вглядываться в детали. Сам понимаешь: одежда простого люда в те времена даже за столетия не претерпевала серьёзных изменений.

– Да, вечно у нас всё не слава богу! То определители барахлят, то собаки мяукают. Этак науку далеко не двинешь!..

– Кстати об одежде, да и о прочих деталях. Давай, коль уж на то пошло, сделаем так: фрагментарно выхватим отдельные кадры и постараемся рассмотреть их как под лупой. Может, что и прояснится. Надеюсь, машина не подкачает?!

Да, Яковцев недаром слывёт у нас в институте сообразительным вплоть до гениальности. Действительно, весьма здравая мысль.

Остальное – дело техники – и она на сей раз не подвела. После нехитрых нажатий клавиш мы жадно всматривались в разбитую на фрагменты картину, напоминавшую фотохронику, а порой и полотна старых живописцев. Лица людей завораживали совсем иным – «живым» выражением – чрезвычайно редко встречающимся ныне.

Но, вспомнив о предмете исследования, всё внимание сосредоточили мы на деталях костюмов – домотканых одеяний, носившихся с изяществом и даже элегантностью – ненавязчивой и простецкой.

Историки моды могли бы многое почерпнуть здесь для своих изысканий, но… у них свои задачи, а у нас, как водится, свои.

– В общем и целом мнение таково, – резюмировал после часа напряжённого вглядывания Яковцев: – одежка – нечто среднее между малорусской и белорусской, а следовательно, можно предположить место действия: одно из местечек украинского… ну или белорусского Полесья. И всё же…

– Что-то опять не так?!

– Да нет: всё так, всё так… кроме малых, незначительных деталей. Я в своё время занимался костюмами. Так вот: одежда та, и вроде бы не та…

– То есть?!

– Ну, вот, например, чем подпоясывались в то время? Правильно, матерчатым кушаком. А теперь посмотри: картина, как говорится, маслом. Парубок. Одет не без претензий, что и понятно, девки не глянут на голодранца. Вышитая сорочка, порты, а подпоясан-то чем?

– И чем же?

– Видишь: широкий кожаный пояс с застёжками, его использовали и как кошель для монет.

– И что же?

– А то, что такой пояс не носили в то время. Ни в украинских, ни в белорусских пределах. Вернее, носили, но столетиями ранее, в Киевской Руси. А потом он вышел из обихода, правда, сохранился в Карпатах у горцев-гуцулов. Там такие пояса носили и в XVIII-м, и в XIX-м, да и в XX-м веке. Считается, что сохранились они у этих самых гуцулов со времён Киевской Руси.

Явная нестыковка, и таких нестыковок я увидел не одну.

– Ну и…

– И тебе не кажется странным: вместо кобзы, бандуры – гусли; былина, а не украинская дума про какого-нибудь казака Мамая! Хотя, поди знай, что там у них за фольклор был. Да и где это вообще происходит?!

– Значит, мы оба сходим с ума!

– Опять ты за старое! Давай-ка берись за ум с другой стороны и попытайся рассуждать как человек науки…

– Боюсь, вдвоём нам эта задачка не по силам, – продолжил после паузы Яковцев. – В общем, так: в ближайшие дни, после службы, отправимся за советом и дружеской, так сказать, поддержкой к одному маститому специалисту – он всегда открыт для общения с молодой научной порослью.

– И кто же этот почтенный муж?

– Фамилия достаточно известна, чтобы я её называл…