Отзыв на рассказ "Исключительное хладнокровие" Шустер Владислав

Друзья, здравствуйте! Для меня всегда истории антагонистов были интереснее, чем положительных персонажей. Если, конечно, автор удосуживался написать им бэкграунд. А не просто он злой, потому что по сюжету хорошему персонажу нужен противовес. Однако далеко не всегда антагонист с предысторией Может быть понят и оправдан читателем. Сегодня про такой случай хочу рассказать.

Знаете пословицу "Сытый голодному не товарищ"? Уверен, её успешно можно применить и к тому, что нормальный вменяемый человек не сможет полностью понять действия душевнобольного. По крайней мере, у меня это никогда не получалось. И рассказ "Исключительное хладнокровие" тому яркий пример.

Центральный персонаж Владислав — холодный, педантичный, ритуализированный человек. Конфликт рассказа строится на желании Владислава наказать через смертоубийство своего брата за нарушенное обещание. И обещание заключалось в том, чтобы не заводить отношения. С точки зрения здорового человека, это желание убить возникает на пустом месте. Наказание несоизмеримо с тяжестью проступка. Но,, перефразируя фразу, сказанную ранее, здоровый больному не товарищ.

Поверхностное чтение истории, скорее всего, не оставит какого-либо отпечатка в памяти читающего. Надуманный конфликт и такая себе мотивация. Большой шиз убивает брата и кое-кого ещё в придачу. Зачем? Для чего? В чём мораль? Кажется, что автор просто написал историю ради истории.

Может быть у меня СПГС. Однако, кое-что интересное для себя я здесь увидел. Страдающий шизофренией Владислав объявляет себя выше системы. Но на деле оказывается её продуктом и жертвой. Он подчиняется правилам дорожного движения, ждёт электричку по расписанию, соблюдает этикет в кафе. И постоянно ловит себя на противоречии между декларируемой свободой от правил и фактическим следованием им. Финальная реплика следователя прямо формулирует мораль: "Он думал, что стоит выше общества, а на самом деле просто выпал из него". Это классическая тема — мнимый сверхчеловек, чья философия избранности оказывается рационализацией одиночества и неспособности любить.

Проблема именно в реализации. Хотя рассказ ведётся именно от лица больного человека, она не передаётся так, чтобы читатель смог понять его мотивацию, хоть как-то сопереживать ему. Потому что не происходит магия переключения на его взгляд. Отсюда и проблема восприятия самого рассказа. Нормальному человеку будет не понятно о чём эта история вообще.

Как можно было бы это исправить или обыграть? Классический пример: приём "ненадёжный рассказчик". В тексте уже есть зачаток этого приёма, в моментах, где Владислав огрызается на "рассказчика". Просто он используется случайно и не доведён до системы. Вот как приём ненадёжного рассказчика мог бы вытянуть рассказ на другой уровень.

Во-первых, не раскрывать сразу все карты. Сейчас читателю сообщают напрямую: у героя шизоидное расстройство, поэтому он так думает. Если бы повествование велось строго от лица Владислава (или псевдо-объективным голосом, который на самом деле разделяет его искажения), читатель бы сам, постепенно, начал замечать нестыковки. Например, что "идеальный порядок" и "математическая точность", которыми он гордится, на деле полны ошибок и импульсивных срывов. Тогда финальный диагноз от полицейского стал бы не объяснением, а холодным душем: читатель вдруг бы понял, что всё повествование было галлюцинацией собственной мании величия.

Во-вторых, можно заставить усомниться читателя в фактах, а не только в оценках. Сейчас ненадёжность касается только интерпретации. Владислав считает людей "пешками", а мы понимаем, что он неправ. Более сильный ход: сделать ненадёжными сами события. Например: действительно ли брат "нарушил слово", или это придумано Владиславом задним числом как оправдание? Действительно ли Анастасия является "биологической ошибкой", или в его пересказе искажены её слова, поступки, даже сама сцена убийства? Читатель, сверяя реплики брата ("Ты больное чудовище") с холодной риторикой рассказчика, мог бы заподозрить, что часть сцены лишь фантазия героя, компенсирующая то, что он на самом деле не способен на диалог с живыми людьми.

В-третьих, использовать уже введённый голос-рассказчик как отдельного "персонажа", который лжёт или что-то скрывает. Момент с фразой "Заткнись!", обращённый к рассказчику, по сути, интересный приём, который намекает: голос, ведущий повествование, не нейтрален, а как-то соучаствует, оправдывает, романтизирует Владислава. Если довести это до системы, сделать рассказчика тем, кто явно любуется жестокостью героя, использует пафосные метафоры ("гранитное изваяние", "ледяная ясность") именно тогда, когда происходит самое отвратительное, то читатель начнёт ощущать зазор между тем, что показывают, и тем, что происходит на самом деле. Разоблачение в конце через холодный, будничный взгляд полицейских тогда контрастировало бы не просто с героем, а с самим тоном рассказа. И произведение получилось бы гораздо глубже и сильнее.

Приём не потребовал бы менять сюжет. Только последовательно провести уже нащупанную идею: сделать голос, рассказывающий историю, соучастником самообмана героя (эстетизирующим его жестокость, называющим его "Силуэтом", оправдывающим убийства как "математику»"). А затем в финале резко обнулить этот голос столкновением с прозаичным взглядом полиции. Тогда разоблачение случится не через объяснение, как сейчас, а через читательский опыт. Что гораздо сильнее действует и не требует констатирующей морали в диалоге.

В данный момент, увы, рассказ не содержит интриги (разве что можно подумать, а доведёт ли задуманное до конца главный герой), не удивляет какими-либо сюжетными поворотами в виду их отсутствия. Но, как я сказал выше, потенциал у рассказа есть. А потому при должном усердии автор со временем может превратить его во что-то более глубокое, шокирующее и насыщенное смыслами.