Про Мураками и другую литературу

Кликбейт: Мураками — фигня.

Теперь раскрою тему.

Помню, одно время было модно читать «Три товарища» от Салтыкова-Щедрина Эриха-Марии Ремарка. Куда ни глянь в питерском метро — все читают. Но я нонконформист чертов: если что-то нравится многим, мне такое редко заходит. Поддавшись давлению, я все же попробовал Ремарка на вкус и тут же выплюнул — не понравилось.

Уже не помню почему, но чего-то мне там катастрофически не хватило.

Этим летом, когда я (как настоящий писатель, чья жизнь полна событий) рыл компостные ямы в лагере на Ладоге, у нас с поварами зашел разговор о книгах. Люди в том разговоре участвовали для меня новые, мы знакомились, шутили про говно, кто-то из них впервые встретил живого писателя, кто-то и сам пробовал перо с чернилами. Когда у меня спросили, что я пишу, разговор, конечно, свернул к магическому реализму.

И вот среди прочего мне предложили почитать «Норвежский лес» Харуки Мураками. Мол, яркий представитель жанра.

Что я точно знал об этом авторе, так это статус бестселлера и дикую популярность. Ну я и прочел, благо книга нашлась в домашней библиотеке моей жены.

(Дальше будет сплошное имхо, готовьте тухлые яйца.)

Меня хватило на две главы. Первый же абзац смутил резкой сменой времени: от «я сижу в самолете» к «она сказала». Я понимаю, что так иногда создают динамику в тексте. Однако здесь прием на фиг не был нужен — просто автору так захотелось (или переводчику, или редактору). Текст как бы заявил: смотри, как я умею.

Ну умеешь и молодец, выглядит, правда, отсебятиной и совсем не удивляет. А я люблю удивляться — либо стилистике, либо содержанию.

Дальше начался странный выбор отдельных решений, как будто одно слово «прикид» посреди нейтрального стиля сразу сделает рассказчика подростком. Нет, это так не работает — получился, скорее, мем «йоу скейтборд дискета». Отличный пример того, как сделать текст про подростка отражением души подростка, — это «Над пропастью во ржи». Тем паче целая плеяда сухих, почти канцелярских фраз во второй главе превратила и без того невдохновляющий текст в вовсе уж унылое говно чтиво.

Ладно, пускай мне не понравился стиль. Он же не плохой, это просто я со своими требованиями к воскресному чтению жду каких-то шедевров на каждой странице. А там нормально все. Просто вот — нормально. Тоска, короче.

Ни герой, ни его история меня не тронули за душу. Я на год старше героя, у меня за плечами этих страданий и потерь столько, что сердце окаменело. Поэтому не могу читать о тридцатисемилетних нытиках, хоть убей. Мне это просто смешно.

Ты скажешь: «Нельзя судить о книге по десяти страницам». Ну в какой-то момент я стал настолько объевшимся литературой, что отвечу довольно нагло: «Можно!»

Конечно, я не понял замысла автора. Конечно, я не могу судить о книге, если не дочел до конца. Но если ради каких-то откровений в сюжете приходится продираться сквозь унылый, хоть трижды норвежский, лес букв, произведение того не стоит.

От книги я жду удивления, восхищения, вдохновения или хотя бы удовольствия. В утопическом мире идеальной литературы я вижу симбиоз формы и содержания. Этому я учу своих учеников, к этому стремлюсь как писатель.

Послушав от коллег, что на самом деле ничего не понимаю, я открыл потом другую книгу автора. В «Охоте на овец» я увидел совсем другую подачу: больше никакой тоски, зато сплошная таинственность — словно разные люди писали. Да, умение писать по-разному я уважаю, но дочитывать не стал: после унылого «Леса» мне хотелось чего-то яркого, а не просто нормального. К слову, «Охоту» я потом еще пролистывал, там действительно все в порядке со стилем.

Итак, чтобы избавиться от привкуса японского песка на языке, я продолжил шариться по книжным полкам. Сперва мне попался Мервин Пик — добрым пластырем «Титус Гроан» подлатал мое нонкомформистское сердце.

Осознав, что прочел уже несколько страниц на одном дыхании, я поспешил сделать пару пометок, чтобы запомнить интересные авторские решения и добавить их в свой расширенный курс по стилистике.

Если в двух словах, автор завершает предложение одним словом, а следующее начинает с него же. Предложения длинные и сложные, но не чересчур, при этом наполнены хорошими метафорами, поэтому создается интересный эффект: текст катится, словно смазанное колесо, где отдельно взятое слово — это одна из множества спиц, она и начинает круг, и сама же заканчивает, чтобы начать новый.

Ну а диалоги — настоящий праздник. Каждый герой у Мервина Пика звучит оригинально, так что можно вообще пролистывать авторский текст и глотать историю как хороший сценарий. В этом они похожи с Терри Пратчетом.

И все же полностью излечиться от популярной, но не грандиозной литературы мне помог Чингиз Айтматов и его «Белый пароход». С первых строк он унес меня, сквозь пенистые гребни Иссык-Куля, в райские кущи идеальной литературы. Жена предупреждает, что книга разобьет мне сердце, но я готов страдать от содержания, если форма приносит эстетические оргазмы буквально на каждой странице.

Такой глубины работы с языком я не встречал с того момента, как прочел «Школу для дураков» Саши Соколова.

«Белый пароход» пестрит повторами. Лексическая бедность, скажет редактор-новичок. Как бы не так! «Пароход» пестрит повторами, потому что герои в этой книге живут в тесном сообществе, где день ото дня одно и то же, одно и то же, одно и то же. Поэтому, когда случается нечто важное, текст ходит кругами, но не как у Пика, а, скорее, спиралью. Вновь и вновь важное событие обыгрывается с разных сторон, при этом не позволяя заскучать и двигаясь по сюжету дальше.

Автор с первых строк закидывает крючок в будущее, как это сделал Маркес в предложении про расстрел и «посмотреть на лед». Но потом Айтматов продолжает этот крючок закидывать снова, добавляет к нему новые, и читатель сам, как рыба, тянется за леской истории. И метафора с рыбой, кстати, тут не просто так.

А еще «Белый пароход» это эталонный пример работы с фокалом. Как только автор погружает читателя в голову другого персонажа, колышется сама ткань текста. Стилистика не меняется в корне, но отдельные нюансы работают иначе. Иначе строятся предложения. Иные возникают эмоции. Другое преподносится восприятие реальности. И этому тоже я обучаю своих учеников, к этому стремлюсь как автор.

Наверное, Мураками хотел того же, когда писал унылый текст: заставить меня ныть в тоске своего героя. К сожалению, не получилось — меня стошнило. Пусть он будет дико популярен, хотя причин для такой популярности я не понимаю, но ставить его в один ряд с «Домом, в котором...» или с Маркесом я бы не стал.

Так что не читай Мураками, а читай Айтматова. Сердце разорвется на куски, это да — но так ты хотя бы обогатишься как писатель, а не просто поставишь галочку: «популярное — прочитано».