Воспоминания Вирэль. То, что не вошло в книгу

Вирэль стояла у разбитого окна заброшенной мельницы и смотрела, как луна режет острым серпом туман над рекой. Ей было пятнадцать, но в том, как она держала спину уже читалась Мортенвэйл. Мать стояла позади, в тени, где ее серое платье сливалось с плесенью на стенах.

— Пятьдесят человек, — ровным голосом сказала Фелис. — Работорговцы. Они идут вдоль Старой Тропы, той, что проходит слишком близко к истонченному месту. Их страхи уже привлекают шепот из-за Завесы. Ты должна усыпить их разум. Заставить забыть дорогу. Развернуть.

Вирэль кивнула. Она знала, как усыплять. Месяц назад она заставила целую деревню не заметить, как через площадь прошло стадо оленей. Но те были простые люди, чьи мысли звенели громко и предсказуемо, как колокола. А эти…

— Они вооружены, — тихо сказала Вирэль. — Убивают.

— Ты  Мортенвэйл, — ответила мать. — Ты не существуешь для их глаз. Ты — пустота между двумя вздохами. Помни: мы не убиваем. Мы убираем.

Она спустилась к реке за час до рассвета, когда воздух был тяжелым и влажным, как простыня на лице утонувшего. Вирэль шла босиком, столь легко, что даже роса не тревожилась под ее ступнями. Мать бы одобрила. Она чувствовала пульс Земли под пятками, тихий, древний, тот, что бился задолго до людей.

Лагерь работорговцев раскинулся в ложбине, где когда-то был торговый пост. Костры трещали, каша кипела в котлах, и запахи пота, стали и несвежего мяса витали плотным облаком. Вирэль остановилась на краю, вросла в темноту между двумя дубами, и начала дышать так, как учили.

Вдох — и она становилась тише шелеста мертвого листа. Выдох — и мир вокруг начинал забывать, что она занимает место.

Она протянула руку, и грань дрогнула. Не та, что видима, а другая, что тоньше паутины, между «есть» и «нет». Вирэль почувствовала, как в грудь вливается ледяная волна силы, как она тянется к спящим разумам, готовая накрыть их тишиной, стереть воспоминание о дороге, заменить его страхом пустоты.

Но тут один из караульных повернулся.

Он не должен был её видеть. Никто не должен был. В его руке тускло светился амулет, вырезанный из кости, он мерцал красным, как уголёк в золе. Завеса вокруг Вирэль дрогнула, будто её потянули за край, и тонкая тишина, которой она так гордилась, расползлась по швам. Она не знала таких чар. Не готовилась. 

— Эй! — крикнул караульный так, что его голос разорвал ночь.

Паника смыла годы обучения за мгновение. Вирэль хотела снова стать тишиной, но сила уже сорвалась с пальцев, не слушаясь. Она вцепилась в тонкую грань обеими руками, пытаясь удержать контроль, но вместо усыпления мир ответил зовом.

Из каждой тени между кострами, из-под одеял, из самых темных углов вырвалось что-то густое, ползущее по земле против ветра. Оно коснулось сапога караульного, и кожа на щиколотке побледнела, как воск, а вены на виске погасли, словно кто‑то задул свечу изнутри. Мужчина не дернулся. Даже не вздохнул.

Его тело упало с открытыми глазами, но за ними уже не было того, кто смотрел. Это была смерть Вендир — тихая и неумолимая, опустошающая, как мороз, выжигающий росу до хрупкой корки льда, оставляя оболочку стоять еще несколько мгновений, пока не поймет, что внутри уже нет никого.

Вирэль не кричала — Мортенвэйлы не имеют права на собственный голос в моменты силы, — но внутри у нее рвалось что‑то, что уже нельзя было собрать обратно.

Пятьдесят. Она считала, скользя взглядом по лицам, и каждое было одинаково пустым, одинаково мёртвым: один, два, три… до пятидесяти. Глаза смотрели в небо, не мигая, руки застыли в жесте, который не успел стать ни ударом, ни мольбой.

Никто не кричал. Крик требует времени, а у них его не было. Они просто... Перестали быть в мире, где Вирэль стояла посреди лагеря, дрожа, с ладонями, обожженными холодом.

Она убила пятьдесят человек. Без разбора. Работорговцы и их жертвы, узники в клетках, закованные в цепи, ждавшие рассвета. Мужчины и женщины. Те, кто заслуживал смерти, и те, кто заслуживал спасения. Все они смотрели на нее теперь одинаковыми стеклянными глазами, потому что Завеса не различает вины и невинности. Она просто есть. Или нет.

Вирэль рухнула на колени в лужу, холодную и пахнущую железом и стала рвать воздух, не издавая звука. Вода была не просто водой, она отражала не рассвет, а что-то чужое, будто сама земля здесь кровоточила каплями росы. Внутри нее что-то лопнуло, и она поняла: та цена, о которой говорила мать, — не в службе, не в тишине. Цена в этом. В моменте, когда ты открываешь дверь, не зная, что за ней, и понимаешь, что закрыть ее уже никогда не сможешь.

Рассвет пришел час спустя и нашел ее все еще там, покрытую инеем, который не таял. Фелис не пришла. Мортенвэйлы не приходят забирать своих дочерей с места ошибки. Они ждут, пока дочь сама поднимется и пойдет.

Вирэль поднялась. Ноги держали, хотя не должны были. Она пошла по Старой Тропе обратно, и следов на росе за ней не осталось. Внутри было пусто и холодно, как в той заброшенной мельнице. Дыра была ровно такого размера, чтобы в нее поместился весь этот лагерь и еще осталось место для ее вины.Этот отрывок из воспоминаний Вирэль Мортенвэйл не вошел в книгу. На деле таких моментов довольно много и я упустил их намеренно, чтобы не нарушать темп книги. В настоящий момент есть мысль публиковать отрывки в блоге, либо создать сборник рассказов. Пока думаю. А с персонажем можно подробнее познакомиться в этой книге (ссылка).