Репутация как коллективное алиби

Как приятный опыт общения с известным мужчиной превращается в доказательство его порядочности, а коллективное внимание — в оружие против женщины

В час ночи я читала комментарии под образовательными публикациями Школы ЧК. Посты были о преподавательницах и терапии, но разговор под ними шёл о другом. «Почему вы не хотите переименоваться?» — спрашивали одни. «У Антона Вотрина украли», — сообщали другие. От нас требовали доказать, что мы не присвоили чужое. Публичный рассказ Антона Прозакиана, также известного как Антон Вотрин, уже воспринимался как факт, который обязаны опровергать мы.

Среди комментаторок я увидела людей, которых прежде уважала. Женщину, хорошо знающую, что такое угнетение. Публичную деятельницу, связанную с проектом о преступлениях против женщин. Бывшую коллегу. Людей из профессионального и околоправозащитного сообщества, от которых я ожидала внимательного отношения к свидетельствам, власти и неравенству.

В ту ночь меня разрывало от злости, грусти и сожаления. Я смотрела, как легко известный мужчина получает презумпцию порядочности, а женщина — обязанность исчерпывающе доказать, что ей и людям рядом с ней действительно причинили вред.

Я уже видела этот механизм. Более того, я сама в нём участвовала.

У меня был муж, которого все считали душой компании. Он был весёлым, обаятельным, легко нравился людям. В том числе поэтому я начала с ним встречаться. Примерно через год наши отношения стали меняться. Он психологически издевался надо мной. У меня было ощущение, что ему нравилось доводить меня до слёз. Он причинял эмоциональный и физический вред моим детям.

Когда через три с половиной года я ушла, общие знакомые недоумевали. Они знали другого человека: весёлого, общительного, любящего детей. Их опыт был настоящим. Они действительно видели его таким. Ошибка начиналась в тот момент, когда этот опыт превращался в опровержение моего.

До наших отношений мне уже была известна история насилия в его предыдущем браке. Я решила, что проблема заключалась в той женщине. Со мной всё будет иначе, потому что я умнее, спокойнее, особенная. Теперь я вижу, сколько в этом было внутренней мизогинии. Чтобы сохранить привлекательный образ мужчины, я согласилась считать другую женщину причиной того, что с ней произошло. Тогда я ещё была далека от фем-оптики.

Я рассказываю об этом не для того, чтобы сказать, будто Антон похож на моего бывшего мужа или совершал те же действия. Я никогда с Антоном не общалась. Однажды я репостила его видео лишь потому, что он разговаривал с психологом, которого я высоко ценю. Я не могу свидетельствовать о характере Антона и его поведении в личных отношениях.

Параллель касается общественного механизма. Приятный опыт общения с мужчиной воспринимается как заключение о его порядочности вообще. Рассказ женщины о другом опыте рассматривается как подозрительное обвинение, которое она должна доказать без единого пробела.

«Я его знаю»

Наше доверие к репутации само по себе не является глупостью. Никто не способен самостоятельно проверить каждое утверждение. Мы ориентируемся на прежний опыт, профессиональный статус, рекомендации знакомых, принадлежность к сообществу. Проблема возникает, когда репутация перестаёт быть одним из источников информации и становится коллективным алиби.

В психологии хорошо известен эффект ореола: общее положительное впечатление о человеке влияет на то, как мы оцениваем его отдельные качества. В классическом эксперименте Ричарда Нисбетта и Тимоти Уилсона участницы и участники видели одного преподавателя в двух версиях интервью — тёплой и холодной — и вслед за общим впечатлением по-разному оценивали даже его внешность, манеру говорить и акцент. При этом люди не осознавали, насколько их оценки зависели от симпатии.

Исследования убеждения показывают и другой механизм. Когда люди не готовы внимательно разбирать аргументы, на их мнение сильнее влияют признаки авторитетности источника. При более глубокой вовлечённости возрастает значение качества самих аргументов. Это особенно заметно в историях, где проверка требует времени: нужно прочитать длинный документ, сопоставить хронологию, открыть приложения, разобраться, что установлено юридически, а что остаётся версией стороны.

Известное имя предлагает короткий путь. Если человек много лет создавал полезный проект, разделял наши ценности, был добр с нами или с нашими друзьями, его рассказ кажется правдоподобным ещё до проверки. Несогласие с ним начинает восприниматься как нападение на самого человека и на всё хорошее, что он символизирует.

Философиня Миранда Фрикер называет свидетельской несправедливостью ситуацию, в которой словам человека придают меньше веса из-за предубеждения, связанного с его социальной позицией. В патриархальном обществе дефицит доверия к женщине часто соседствует с избытком доверия к мужчине. Ему помогают статус, профессиональные связи и накопленная симпатия. Её свидетельство рассматривают как потенциально манипулятивное, эмоциональное или корыстное.

Классический патриархат не требует тайного мужского сговора. Он воспроизводится в самых обыденных жестах: «Это мой друг», «Я давно его знаю», «Он столько сделал», «У нас общие ценности». Его могут воспроизводить женщины, феминистки, психологини и правозащитные проекты. Хорошие намерения не отменяют неравного распределения доверия.

Насилие, которое удобно осуждать

Очевидное насилие осуждать относительно легко. Легко занять правильную позицию, если перед нами короткий ролик, однозначная цитата или случай, давно получивший общественное название. Гораздо труднее оставаться внимательной, когда вред распределён между многими эпизодами, документами, решениями, письмами и профессиональными последствиями.

Тогда нужно допустить неприятную возможность: человек, чьи тексты мы читали, чей проект поддерживали и с кем приятно разговаривали, мог вести себя иначе с другими людьми. Нужно выдержать период неопределённости. Не оправдывать автоматически знакомого и не объявлять автоматически виновной незнакомую женщину.

Я видела похожую реакцию после выхода «Творческого метода» — сезона подкаста «Дочь разбойника», в котором три женщины обвинили Оксимирона в груминге и сексуализированном насилии. Часть поклонников обсуждала журналисток и героинь и искала основания не менять отношения с кумиром. Исследовательница фанатских сообществ Симона Дрессен связывала такую защиту с конфликтом между обвинениями и публичным образом артиста, который годами ассоциировался у аудитории с близкими ей ценностями.

Я не сопоставляю содержание и тяжесть этих историй. Меня интересует реакция аудитории: репутация публичного мужчины становится исходной точкой, а женщины должны преодолеть весь накопленный им кредит доверия, прежде чем их слова вообще начнут рассматривать.

Конфликт, в который я пришла работать

Я начала работать в Школе ЧК за одну-две недели до первой активной публичной фазы конфликта. Я не присутствовала при создании «Чистых Когниций», не участвовала в многолетних отношениях между руководителями направлений и не могу от первого лица описывать события, которые произошли до моего прихода.

Эту часть истории я знаю из документов, переписок, публичных заявлений и рассказа Регины Якубжановой. От первого лица я могу говорить о другом: о постах и комментариях, которые читала; о кризисной коммуникации, которой занималась; о том, как публичное давление влияло на работу; о месяцах, потраченных на попытки сохранить устойчивость школы.

Публично конфликт чаще всего описывают как спор о названии и товарном знаке. Антон утверждает, что основал «Чистые Когниции» в 2017 году, а руководители Школы Владислав Иванов и Регина Якубжанова после прекращения сотрудничества отказались переименоваться и зарегистрировали обозначение без ведома команды. Регина и Владислав отвечают, что были партнёрами в юридически неформализованном горизонтальном проекте, несколько лет развивали и финансировали образовательное направление, а заявку подали после одностороннего прекращения сотрудничества и требования провести ребрендинг за месяц. Спор о правах продолжается в юридическом поле.

Полный рассказ Регины намного шире спора о товарном знаке. Она описывает внутреннее устройство проекта, распределение власти, давление, попытки переговоров и последующую профессиональную изоляцию. К тексту приложены документы, переписки и скриншоты. Я отношусь к нему как к первичному свидетельству участницы конфликта, а не как к независимому заключению. Одни эпизоды имеют документальную опору, другие остаются её рассказом и требуют отдельной проверки. Но говорить, что другой версии не существует, уже невозможно. Она существует, просто требует от читателя гораздо больше времени, чем короткий пост известного человека.

Когда я пришла в Школу, одной из первых моих больших задач стала кризисная коммуникация. Я помогала писать пост, в котором мы сообщили, что «Чистые Когниции» и Школа ЧК стали независимыми проектами. Мы выбрали осторожный, корпоративный язык. Он мало что объяснял. Затем долго не публиковали подробного ответа.

Мы молчали публично дольше, чем хотелось, но на это были свои основания. При этом команда продолжала проводить занятия, выполнять обязательства перед студентками, студентами и преподавателями, консультироваться с юристами, перестраивать процессы и готовиться к возможному ребрендингу. Я писала ответы, собирала документы, следила за комментариями и пыталась не превратить образовательные площадки в бесконечное обсуждение конфликта.

И хотя у этого молчания были причины, но были и последствия. Когда подробную версию рассказывает только одна сторона, её язык постепенно становится языком всей дискуссии.

Как репутация выполняет работу доказательств

После очередной публикации Антона бывшая коллега, которую я раньше считала классной и близкой по ценностям, написала пост в его поддержку. Текст начинался словами: «Мой друг Антон Вотрин создал лучшее медиа о психологии в русскоязычном пространстве».

Дальше шёл перечень достижений: вклад в психопросвет, интервью с известными специалистами, социальные проекты, клиника, помощь фондам. «Чистые Когниции» были названы знаком качества и маяком среди своих. И только после того, как моральная и профессиональная репутация Антона была установлена, авторка переходила к конфликту.

Спорные утверждения уже звучали как факты: руководители Школы якобы «втайне зарегистрировали товарный знак», сделали это «в обход Антона и всей команды» и используют чужое имя, чтобы показать собственную значимость. За подробностями читательниц отправляли только к тексту Антона. Завершался пост цитатой о людях, которые сами ничего не достигли и поэтому хотят стать частью чего-то крутого.

Этот текст важен для меня, поскольку в нём видна сама конструкция доверия. Авторка не обязана любить нас или принимать нашу версию. Но её рассуждение устроено так: сначала перед нами друг, хороший человек и создатель великого проекта. Следовательно, его описание конфликта можно пересказывать как установленную правду. Люди с другой стороны превращаются из участников многолетнего общего дела и юридического спора в завистливых присвоителей.

Похожим образом выступил профессиональный проект ДокПсиФест. В посте «Чистые Когниции» были названы друзьями, партнёрами и единомышленниками, с которыми команда много лет делает общее дело. Все подробности предлагалось прочитать в статье Антона. На карточках его статус основателя, аудитория каналов и созданная экосистема становились частью доказательной конструкции. Финал был коротким: «Антон и команда, мы с вами!»

Так частное и профессиональное доверие начинает передаваться по цепочке. Один человек верит другу. Институция верит партнёру. Аудитория верит институции. В какой-то момент уже почти никто не возвращается к исходным утверждениям, потому что вокруг них выстроена сеть людей с хорошей репутацией.

Ещё один поддержавший Антона канал написал: «Пиздец — это когда тебе приходится доказывать собственное отношение к тому, что ты годами создавал». После этой фразы стояла ссылка только на его текст. Необходимость что-либо доказывать досталась другой стороне.

Самым болезненным для меня стал разговор с публичной деятельницей, которую я уважала. Она запросила нашу позицию, и мы её отправили. Поэтому я не могу сказать, что у неё не было доступа к другой версии.

После прочтения документа она ответила: «Если я правильно поняла, вы не хотите переименоваться, потому что хотите продолжить конфликт». Затем сообщила, что бренд «действительно принадлежит не вам», назвала наши действия «очевидно неэтичными» и упомянула, что связанный с ней проект может присоединиться к освещению ситуации.

Это был важный момент. Проблема уже заключалась не в отсутствии ответа. Наш ответ попадал внутрь готовой рамки, где виновность была установлена заранее. Документ читали, чтобы понять, почему мы продолжаем поступать неправильно, а не для того, чтобы проверить исходную версию.

Почему для меня это патриархат

Я не знаю, что думала каждая женщина, поставившая реакцию или сделавшая репост. Я не могу утверждать, что все эти люди сознательно решили защищать мужчину и нападать на женщину. У кого-то есть собственная история сотрудничества с Антоном. Кто-то мог действительно изучить материалы и прийти к выводу, с которым я не согласна. Кто-то просто доверился друзьям.

Но я вижу повторяющуюся структуру.

Мужчина с именем, аудиторией и многолетними профессиональными связями получает избыток доверия. Его прошлые заслуги выступают подтверждением нынешних слов. Женщине приписывают мотивы: она хочет украсть, заработать на чужой репутации, продолжить конфликт, привлечь внимание. Её молчание считают признаком виновности. Её ответ — недостаточным. Её эмоции рискуют стать ещё одним доказательством ненадёжности.

Именно так работает патриархат: мужская репутация становится общественным ресурсом, а женщина должна снова и снова доказывать право на собственную версию событий. Приятный опыт других людей с мужчиной получает больший вес, чем её длительный опыт рядом с ним.

За последние шесть-семь лет я несколько раз наблюдала, как рушатся мои моральные ориентиры. Я смотрела, как знакомые и уважаемые люди реагировали на пандемию, затем на так называемую эсвэоу. Теперь я смотрю, как профессиональное и активистское сообщество реагирует на конфликт, в котором известному мужчине противостоит женщина с гораздо меньшим публичным ресурсом.

В каждом случае мне хотелось верить, что общие слова о человечности, солидарности и ответственности означают общую практику. Оказалось, что ценности легче защищать в очевидной истории и гораздо труднее — в ситуации, где внимательность требует пересмотреть отношение к своим.

Коллективное внимание как оружие

Коллективное внимание может быстро переключиться с обсуждения системной проблемы на публичное препарирование конкретного человека: его внешности, семьи, образа жизни и частных обстоятельств. В результате ответственность за обозначенную проблему размывается, а сама дискуссия превращается в коллективную травлю.

Интернет хорошо умеет делать это. Сначала появляется моральное основание: перед нами плохой человек, поэтому обычные ограничения больше не действуют. Затем любая деталь его жизни становится общественной собственностью. Тысячи людей чувствуют себя вправе написать, потребовать, высмеять, найти знакомых и сообщить им правильную версию.

В конфликте вокруг Школы я наблюдала другой вариант того же механизма. Публичная фигура просит распространить свой текст. Его сторонники приходят под образовательные публикации и дают нам оценку. Партнёрские проекты выпускают посты поддержки. Люди, не участвовавшие в переговорах и не видевшие полного массива документов, начинают требовать от одной стороны немедленного объяснения.

Так коллективное внимание становится оружием. Оскорбления — лишь один из способов его действия. Оно отнимает рабочее время, срывает сотрудничества, заставляет оправдываться перед преподавателями и партнёрами, влияет на доходы и профессиональную репутацию. Каждое отдельное действие выглядит небольшим: вопрос, репост, реакция, сообщение знакомой. Вместе они создают среду, в которой один человек или одна команда должны постоянно доказывать право продолжать работать.

Я не хочу отвечать тем же.

Это не значит, что я спокойна, беспристрастна или выше желания отомстить. Я злюсь. Я хочу, чтобы люди, которые распространяли обвинения как факты, увидели причинённый ими ущерб. Я заинтересована в восстановлении репутации и финансового положения Школы, потому что работаю в ней и потому что за этой работой стоят близкие мне люди. Я хочу прекращения публичного давления и профессионального исключения. Хочу возмещения ущерба.

Порой мне хочется составить список всех, кто поддержал Антона, и показать, насколько их поступки расходятся с публично заявленными ценностями. Хочется вернуть им стыд и страх, с которыми последние полтора года жили другие.

Но если я пишу о том, как коллективное внимание становится оружием, я не могу закончить текст, передав это оружие аудитории и указав новую цель.

Поэтому я не хочу обсуждать внешность, семью и частную жизнь участников конфликта. Не хочу обвинять партнёров по ассоциации. Не хочу выдавать список людей, которым теперь разрешено писать гневные сообщения. Публичное свидетельство должно называть действия, документы и последствия. Ответственность требует исправления ложных утверждений, прекращения давления и возмещения ущерба. Интернет-расправа требует человека, которого можно распотрошить целиком.

Моя граница не делает меня морально безупречной. Она означает лишь, что я знаю силу этого желания и не хочу превращать его в коллективное поручение.

Что я теперь стараюсь помнить

Мой хороший опыт общения с человеком говорит о том, как он обращался со мной. Он не доказывает, что другой опыт невозможен.

Слушать свидетельство женщины не означает заранее признавать истинной каждую деталь. Это означает не использовать собственную симпатию к мужчине как опровержение. Не превращать «я пока не разобралась» в «этого не было». Не требовать от одной стороны идеального архива, продолжая принимать слова другой на основании дружбы, статуса и общих ценностей.

Мне хотелось бы приписать это правило собственной принципиальности. На самом деле я пришла к нему после того, как сама не поверила другой женщине, а затем оказалась в положении женщины, чей опыт отменяли чужими приятными воспоминаниями.

В час ночи, читая комментарии под постами Школы, я не чувствовала себя ни спокойной, ни объективной. Я чувствовала ярость и отчаяние. Сейчас мне кажется, что моя задача заключается не в том, чтобы избавиться от этих чувств. Мне нужно говорить из них.

Когда уважаемого мужчину обвиняют в причинённом вреде, мы не обязаны немедленно вынести приговор. Минимальная честность требует не превращать его репутацию в алиби и не делать из собственной неуверенности оружие против женщины.

С уважением,
Маша Мюллер