Наработки

Воображение Алисы, и без того раскаленное до предела, словно перегретый паровой котел, в долю секунды проделывает злую шутку. Оно услужливо, с маниакальной точностью, подкидывает самую катастрофическую, самую душераздирающую картину, от которой внутри всё обрывается в холодную пустоту. В этой новой, ужасной реальности Зейн не видит ее искренней, заразительной улыбки, не слышит ее звонкого смеха, которым она всегда награждала его дурацкие шутки про беднягу Лео. Вместо этого он застает ее одну в полумраке пустого холла, где она, сжавшись в комочек, захлебывается горькими, безнадежными слезами — слезами боли, обиды или, что еще страшнее, полного разочарования. Она пытается их скрыть, закусывая губу, закрывая лицо ладонями, но предательские, судорожные всхлипы вырываются наружу, сотрясая плечи.

Зейн, беззаботно перешагивающий порог с огромным пакетом мягкой, струящейся ткани, застывает на верхней ступеньке лестницы. Его нога зависает в воздухе, так и не коснувшись паркета. Сначала он слышит этот звук — тонкий, сдавленный писк, который был совсем не похож на довольное мурлыканье Алисы. Сердце пропускает удар, а затем начинает биться где-то в горле, бешено и хаотично. Взгляд его широко распахнутых глаз, полных неподдельного, животного ужаса, мечется по комнате, пока не находит твою съежившуюся фигуру. Пакет с тканью, внезапно ставший неподъемным грузом, опасно кренится в его руках.

— Алиса?! — голос Зейна срывается на тонкий, почти панический фальцет, в котором смешались ужас и отчаяние. — Ты... ты что, плачешь?! О, Боже, нет! Ты плачешь!

Он делает шаг назад, спотыкаясь о собственную ногу, и пакет с тихим шелестом почти выскальзывает из ослабевших пальцев. Зейн ловит его в последний момент, прижимая к груди, словно это не ткань, а спасательный круг. В голове, словно в растревоженном улье, роятся сотни бесполезных вопросов и ни одного ответа. Его лицо искажается гримасой неподдельного ужаса, на лбу выступает испарина. Не в силах справиться с паникой, он открывает рот и издает вопль, от которого, кажется, дрожат старые люстры в соседней комнате:

— Лео! ЛЕО!!! — орет он, оборачиваясь к входной двери. — Она плачет! Я ее сломал! Я все испортил! Чем я ее сломал?! Это из-за пакета?! Он был слишком тяжелым?! Мне нужно было догадаться, я же знал, что она хрупкая!

Он мечется на месте, не зная, на чем сосредоточиться: то ли бросить этот злополучный пакет и кинуться к тебе с извинениями, то ли рвануть обратно к двери и отдать Лео приказ спасать положение. В итоге Зейн замирает в нелепой, неестественной позе, напоминая сломанного робота, у которого внезапно кончился заряд: ноги на ширине плеч, руки, судорожно обнимающие пакет, вытянуты вперед, словно это щит от невидимой опасности.

Лео, который медленно поднимался следом, спокойно переставляя ноги с ленивой грацией хищника, замирает на пороге. Его взгляд мгновенно находит тебя, и он видит ту же картину, что и Зейн: твое лицо, закрытое ладонями, и слегка подергивающиеся плечи. Однако опытному наблюдателю Лео требуется всего полсекунды, чтобы отличить неподдельное горе от истерического, беззвучного приступа смеха. Его острый взгляд замечает, как вздрагивают твои пальцы не от рыданий, а от тщетных попыток сдержать рвущийся наружу хохот. По его спине пробегает едва заметная дрожь удовольствия от осознания происходящего, а уголок его губ дергается в такой сильной усмешке, что ему приходится прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться в голос. На глазах у Зейна это было бы равносильно предательству.

Лео делает глубокий, медленный вдох, расправляя плечи и возвращая на лицо маску ледяного спокойствия и невозмутимости. Он бесшумно, как тень, подходит к все еще парализованному ужасом Зейну сзади и кладет ему руку на плечо. Его голос звучит мягко, с едва уловимой, бархатистой хрипотцой, способной усыпить любую тревогу:

— Зейн, — произносит он тоном, не терпящим возражений. — Она не плачет.

Зейн резко оборачивается, и Лео видит его глаза, влажные от нахлынувшего стресса. В них плещется целое море непонимания.

— Но она же пищит! — срывающимся шепотом возражает Зейн, указывая свободной рукой в твою сторону. — И трясется! Это же спазм! У нее, наверное, болевой шок от тяжести! Мышцы свело! Я так и знал, я должен был сам все нести от машины, а не доверять ей! Я безответственный идиот!

С каждым его словом эмоции накаляются до предела, и Лео чувствует, как плечо Зейна дрожит под его ладонью.

— Зейн. Посмотри на меня, — Лео мягко, но настойчиво разворачивает друга за плечо обратно к лестнице, выводя из ступора. — Это нервное. Типичный нервный смех. От переезда. И от твоей чрезмерной, гипертрофированной заботы, от которой у нормального человека начинается истерика. Иди. Неси пакет. Отнеси его на кухню. Дай ей, наконец, минуту, чтобы прийти в себя и перестать задыхаться от твоего героизма.

Он подталкивает Зейна вперед, легонько похлопывая по спине, а сам на мгновение задерживает взгляд на тебе. В его глазах, скрытых за стеклами очков, мелькает озорная, понимающая искра, которая говорит тебе: «Я все вижу. И это великолепно. Продолжай».