Прохоровка глазами панцерманна Риббентропа. Сына того самого дипломата Рейха.

Ночи были теплые и звездные. Почти всегда в одно и то же время прилетала русская "швейная машинка", она же "дежурный унтер" — так наши солдаты называли их самолет-разведчик.
Наши ночные разведчики вдруг тоже стали проявлять активность, все чаще летая на участке фронта между Курском и Белгородом.
Линия фронта постоянно была под прицелом фотоаппаратов. Позиции артиллерии, районы сосредоточения танков, каждая траншея вместе с занимавшими ее солдатами — все это фиксировалось на пленку, которая затем проявлялась и увеличивалась в разведотделах армии. По этим фотографиям наши роты получали приказы. Артиллерия знала, какие сектора нужно обстреливать. Пикирующие бомбардировщики получали целеуказание, а танки разворачивались на тех направлениях, где у противника были сосредоточены свои танки и пехота. Так приводился в действие огромный план, проработанный в мельчайших деталях. Вот-вот должен был пробить час, когда содрогнется вся линия фронта. Мы ждали этого часа. Поэтому мы и переместились ближе к фронту и расположились лагерем в лесу.
Наступил вечер 4 июля 1943 года. На небе мерцали первые звезды, над пыльной землей стелилась тонкая пелена тумана. Движение на дороге усиливалось с каждой минутой.
Двигатели танков мерно гудели — мы направлялись на фронт. Основные ударные части русских были сосредоточены на выступе в районе Курска. Немецкое командование решило нанести контрудар с целью разгромить сосредоточенные войска и устранить главную угрозу весенней кампании еще до того, как противник завершит развертывание.
Тем временем русские оборудовали две мощные линии обороны к западу от Донца с противотанковыми рвами, позициями противотанковой артиллерии и неподвижно установленными танками. Атака была назначена на 5 июля. Задача: прорвать линию обороны противника по обоим берегам Ворсклы и занять высоты в районе Прохоровки вдоль железнодорожной линии, которая позволяла собрать танковые войска в один кулак. Наступающие части были усилены тяжелой артиллерией и минометной бригадой.
Дивизии вводились в бой поочередно: сначала "Тотенкопф", за ней — "Дас Райх" и далее — "Лейбштандарт". Атаку поддерживали пикирующие бомбардировщики.
На исходные позиции мы вышли где-то около полуночи. Мы легли спать под танками в ожидании утра.
В 3.10 забрезжил рассвет, первые лучи солнца потянулись над холмами. Становилось все светлее, и перед нами открылась впечатляющая картина: все танки полка выстроились клином в количестве, которого мы уже давно не видели.
3.15 утра. Шорох, шипение, свисток! Столбы дыма взметнулись в небо, словно гигантские органные трубы.
Артиллерия и минометы открыли огонь. Через несколько минут утреннее солнце заволокла плотная завеса дыма от разрывов снарядов.
Бомбардировщики шли непрерывным потоком: двадцать семь… восемьдесят один… Мы сбились со счета. «Штуки», тяжелые бомбардировщики, истребители, дальние разведчики… Казалось, будто звенит и поет сам воздух.
Наконец, пришел приказ: "Танки — марш!"
Наступление началось!
Несущиеся вперед танки… Пикирующие "штуки"… Горящие советские истребители… Столбы дыма от реактивных минометов, тянущиеся в небо… Тяжелые самоходки… Подбитые советские танки… И снова и снова — черные грибы разрывов многочисленных снарядов. Так выглядело наступление к северу от Белгорода. Сражение продолжалось шесть часов. На широком степном склоне танки, словно рыцари, бьющиеся в конном строю, упорно рвались вперед. Десятки раз вокруг гигантов бушевали молнии, громы и облака дыма. Они продвигались вперед метров на десять, поворачивали вправо или влево и снова ревели двигателями. Командиры вглядывались в сторону противника через смотровые щели; радисты отправляли и принимали сообщения и приказы; заряжающие в секунды передышки вытирали заляпанные маслом руки, отбрасывали со лба пряди волос и подавали снаряд за снарядом в огромное орудие.
Подбитые вражеские танки пылали факелами посреди цветущего луга. Некоторые из наших танков тоже были подбиты и пылали, получив попадания снарядов. Противотанковые рвы у Березова казались почти непреодолимым препятствием. Артиллерия молотила по окопам, готовясь к нашему наступлению. Потом мы пересекли линию траншей. Русские сопротивлялись упорно. Противотанковые орудия вели огонь с замаскированных позиций, вокруг танков свистели пули противотанковых ружей. Но все же, несмотря на плотный огонь обороняющихся, наша атака продолжалась. 

Через пять дней боев мы впервые услышали название "Прохоровка". Пять дней мы с боями проходили одну линию обороны за другой, сравнивая их с землей и уничтожая противника. Мы прорвали хорошо укрепленный рубеж советской обороны, нанеся врагу огромные потери. И вот мы оказались перед Прохоровкой.
Впереди были "Долина смерти", деревня Прохоровка и река Псел. Никому из нас не забыть той атаки. Кошмар "Долины смерти", прозванной так из-за тяжелейших потерь, навсегда врезался в нашу память. Экипаж унтершарфюрера Пренцля стал жертвой прямого попадания снаряда, находясь вне танка. Едва мы переправились через реку Псел и взобрались на ее крутые берега, едва мы снова заняли позиции над долиной, как советские танки пошли в контратаку. 

Они наступали батальонами и полками. Они шли целыми бригадами и дивизиями. Они целыми батареями подтягивали к нашему плацдарму орудия, залп за залпом обстреливавшие берег реки и занимаемые нами высоты. Танки рвались к нашим позициям в количествах, с которыми нам еще не приходилось сталкиваться на таком клочке земли за все время боев на Востоке. Прохоровка стала не только бастионом к северу от Белгорода, не только стальной преградой на пути потока советских танков. Прохоровка стала могилой для многих храбрецов. Она стала символом обороны до последнего."-Рассказ командира танка 1-й роты з-го танкового полка СС Мартина Штайгера о действиях 3-й танковой дивизии СС "Тотенкопф"

Потери моей роты к этому дню были высоки. Из двадцати двух танков, с которыми мы начинали операцию 5 июля, вечером 11 июля в строю оставалось лишь семь. По счастью, не все потерянные танки были полностью уничтожены, и в роту постоянно возвращались отремонтированные pz-IV.
Наш левый фланг был открыт, и контакта со своими войсками с этой стороны не было. Я ехал по дороге вдоль насыпи, пока не добрался дО КП командира батальона, оборудованного в переходе под насыпью. Командир как раз собирался допрашивать пленного русского лейтенанта. Лейтенант бьш очень похож на немца - высокий, светловолосый и голубоглазый. Он вел себя очень сдержанно и почти не отвечал на вопросы. Позже, получив несколько сигарет, он заявил: "Русский солдат - плохая кормежка и отличный боевой дух. Немецкий солдат - отличная кормежка и низкий боевой дух".
От мотопехотного командира я узнал не много.Он тоже получал доклады о шуме танков, но кроме этого больше ничего не слышал.Все части наслаждались представившейся передышкой.Накануне атака на Прохоровку была отменена.
Успех был волнующе близок, но 2-я танковая дивизия СС справа и 3-я моторизованная дивизия СС слева за нами не поспевали. Связи с ними у нас не было, а русские навалились на них большими силами. В результате наши войска образовали клин, глубоко вдававшийся во вражескую территорию. Наш правый фланг был надежно прикрыт насыпью,а левый - на реке Псел - был совершенно открыт.
Ввиду отсутствия контакта с соседями наступление на Прохоровку было невозможно. Соответственно, наши солдаты спали мертвым сном. Во всяком случае, семь дней самых тяжелых боев за всю кампанию в России остались позади.....
++++++++++++++
В тот же миг я заметил командира отделения управления роты, которого я оставил на КП пехотного батальона. Объятый огромным облаком пыли, он на полной скорости несся на мотоцикле вниз по склону, постоянно держа поднятый вверх кулак: "Выдвигайтесь немедленно!"
Рота тут же пришла в движение и рассредоточилась по склону, словно на учениях. Развертывание было проведено так четко, что мое сердце учащенно забилось. Осознание того, что я веду в бой этих молодых, но опытных солдат, окрыляло.
Достигнув гребня холма, мы увидели еще один невысокий гребень метрах в двухстах, на другой стороне небольшой низины, на котором, судя по всему, занимала позиции наша пехота. По радио я приказал роте занять позиции на новом гребне и принять бой там.
Низинка уходила влево, и, спускаясь по переднему скату, мы заметили первые русские Т -34. Они,судя по всему, пытались обойти нас слева.Мы остановились на склоне и открыли огонь,подбив несколько вражеских машин. Несколькорусских танков остались догорать. Для хорошего наводчика дистанция 800 метров была идеальной.
Пока мы ждали, не появятся ли еще танки, я по привычке осмотрелся. То, что я увидел, лишило меня дара речи. Из-за невысокого при горка шириной метров 150-200 появилось пятнадцать, потом тридцать, потом сорок танков. Наконец я сбился со счета. Т -34 двигались к нам на большой скорости с пехотинцами на броне.
Мой механик-водитель Шюле сообщил по внутренней связи: "Командир, справа! Справа! Вы их видите?"
Я их видел очень даже хорошо. В этот момент мелькнула мысль: "Вот теперь - крышка!"
Механику-водителю показалось, что я сказал: "Покинуть танк!", и он начал открывать люк. Я довольно грубо схватил его и втащил обратно в танк. Одновременно я ткнул наводчика ногой в правый бок - это был сигнал развернуть башню вправо.
Вскоре первый снаряд отправился к цели, и после попадания Т-34 вспыхнул. Он был от нас всего метрах в 50-70. В тот же миг соседний с моим танк получил попадание и загорелся. Я видел, как унтершарфюрер Парке покинул машину, но больше мы его так никогда и не увидели. Его сосед справа также был подбит и вскоре тоже был объят пламенем.
Лавина вражеских танков катилась прямо на нас. Танк за танком! Волна за волной! Такое их количество было просто невероятным, и все они двигались на большой скорости.
Времени занять позицию для обороны у нас не было. Все, что мы могли - это стрелять. С такой дистанции каждый выстрел попадал в цель. Когда же нам суждено получить прямое попадание?
Где-то в подсознании я понимал, что шансов на спасение нет. Как всегда в подобных ситуациях, мы могли лишь позаботиться о самом неотложном. И вот мы подбили третий, потом четвертый Т -34 с дистанций меньше тридцати метров. В наших pz-IV под рукой у заряжающего было примерно 18-20 снарядов, из которых большинство были осколочно-фугасными и лишь часть - бронебойными. Вскоре мой заряжающий крикнул: "Бронебойные кончились!"
Весь наш боезапас, готовый к немедленному использованию, был израсходован. Дальше снаряды заряжающему должны были подавать наводчик,радист и механик-водитель. Остаться без движения в этот момент наверняка означало обнаружение и уничтожение русскими танками. Единственная надежда для нас - перебраться через гребень,хотя русские его уже преодолели. Там наши шансы на спасение были повыше, чем здесь, где мы были как на ладони.
Мы развернулись посреди массы русских танков и отъехали назад метров на пятьдесят, на обратный скат первого гребня. Здесь, оказавшись в чуть более надежном укрытии, мы снова развернулись лицом к вражеским танкам.
И в этот миг метрах в тридцати справа от нас остановился Т -34. Я видел, как танк слегка качнулся на подвеске и развернул башню в нашем направлении.Я смотрел прямо в ствол его орудия. Выстрелить немедленно мы не могли, потому что наводчик только что передал заряжающему новый снаряд.
"Жми! Давай" - крикнул я в микрофон. Мой механик-водитель Шюле был лучшим в батальоне.
Он тут же включил передачу, и неуклюжий pz-IV тронулся с места. Мы прошли мимо Т -34 в каких-то пяти метрах. Русский попытался развернуть башню следом за нами, но у него не получилось. Мы остановились в десяти метрах позади неподвижного Т-34 и развернулись. Мой наводчик попал прямо в башню русского танка. Т-34 взорвался, а его башня подлетела в воздух метра на три, едва не ударившись о ствол моего орудия. Все это время вокруг нас один за другим проносились новые Т-34 с десантом на броне.
Я тем временем пытался затащить внутрь флаг со свастикой, закрепленный сверху в кормовой части танка. Флаг нужен был для того, чтобы наши летчики видели, где мы. Мне удалось сделать это только наполовину, и теперь полотнище флага развевалось на ветру. Кто-то из русских командиров или наводчиков рано или поздно должен был обратить на него внимание. Смертельное попадание оставалось для нас лишь вопросом времени.
У нас был только один шанс: нужно было постоянно двигаться. Неподвижный танк немедленно опознавался противником как вражеский, поскольку все русские танки двигались на большой скорости.
Вдобавок ко всему нас еще могли подбить и собственные танки, рассредоточенные по широкому фронту внизу, вдоль противотанкового рва у железнодорожной насыпи. Они открыли огонь по наступавшим вражеским танкам. На окутанном дымом и пылью поле боя, глядя против солнца, наш танк невозможно было отличить от русских. Я постоянно передавал в эфир наш позывной: "Внимание всем! Это Куниберт! Мы посреди русских танков! Не стреляйте по нам!"
Ответа не было. Тем временем русские подожгли несколько машин, пройдя сквозь батальон Пайпера и наш артиллерийский дивизион. Но к этому времени уже начал сказываться огонь наших двух оставшихся танковых рот. Дивизион самоходных орудий и мотопехота Пайпера (последние - оружием ближнего боя) тоже наносили урон танкам и прижимали к земле русских пехотинцев, спрыгнувших с Т-34 и попытавшихся наступать в пешем строю.
Над полем боя висела густая пелена дыма и пыли.Из этого ада продолжали выкатываться все новые и новые группы русских танков. На широком склоне их расстреливали наши танки.
Все поле представляло собой мешанину разбитых танков и машин. Вне всякого сомнения, отчасти мы обязаны нашим спасением именно этому обстоятельству - русские нас так и не заметили.
Наше спасение лежало в движении влево, в направлении дороги. Там мы должны были встретить свою пехоту и оторваться от русских танков.Тем временем остальной экипаж - механикводитель,радист и наводчик - собирал по всему танку бронебойные снаряды. Как только такой снаряд находился, мы тут же подбивали еше один из Т -34, нагнавших нас после того, как мы остановились.
Невероятно, но по нам до сих пор не стреляли.
Все специалисты уверены, что это произошло из-за отсутствия у русских отдельного командира танка - танками командовали наводчики, которые могли смотреть только в том направлении, куда было развернуто их орудие. Если бы не это, мы были бы обречены.
К нашему неудовольствию, русские тоже двинулись влево к дороге, чтобы там переправиться через противотанковый ров. Мы так и не поняли, почему русские направили свою атаку через район, перекрытый противотанковым рвом, о существовании которого им наверняка было известно. Из-за этого препятствия они должны были неминуемо потерять темп в наступлении, пройдя всего лишь какой-то километр. Поэтому русские повернули налево, чтобы выйти к дороге и переправиться через ров по мосту. Однако там разыгралась просто невероятная сцена.
У отремонтированного моста через противотанковый ров наступающего противника встретил огонь наших танков и противотанковых орудий.Мне удалось укрыть свой танк за подбитым Т -34.
Оттуда мы вступили в бой с вражескими танками.Горящие Т -34 сталкивались друг с другом Повсюду были огонь и дым, удары снарядов и взрывы.Т -34 пылали, а раненые пытались отползти в сторону.Мы оставались за дымящимся остовом вражеской машины И тут я услышал голос своего заряжающего: "Бронебойных больше нет!"
Мы израсходовали весь боекомплект бронебойных снарядов. Теперь у нас оставались только осколочно-фугасные снаряды, бесполезные против хорошо бронированных Т -34.
Теперь мы занялись уничтожением советской пехоты. Это было непросто, поскольку русская пехота добралась до наших позиций, и мЫ могли случайно попасть в одну из наших собственных самоходок или в бронетранспортер из батальона Пайпера.
Поначалу я не стрелял. Потом я услышал вскрик наводчика. Он простонал. "Мой глаз! Мой глаз!"
Шальной снаряд попал в башню точнехонько в небольшое отверстие для прицела наводчика Снаряд не пробил броню, но все же вошел достаточно глубоко, чтобы со страшной силой вогнать прицел внутрь. Мой наводчик, смотревший в этот момент в прицел, получил тяжелое ранение в голову.
Наш танк больше не мог вести бой. Я решил выйти из боя и, переправившись по мосту через противотанковый ров, уйти в тыл Там я мог попытаться собрать те танки роты, которым удалось вырваться из этого хаоса.
Мы двинулись в тыл. Я отвел танк за небольшое возвышение, где мы смогли вытащить наводчика и перевязать его раны." - из воспоминаний оберштурмфюрера СС Рудольфа фон Риббентропа командира 6-й роты 1-го танкового полкаСС танковой дивизии СС "Лейбштандарт Адольф Гитлер".