Флешмоб Констаповски "Толстовская Интонация"

Приветствую, путник.

Некоторое время назад прочитал призыв Дина Констаповски по участию в организуемом им флешмобе, подробнее можно ознакомиться тут: https://author.today/post/891958 .

Написал небольшой рассказец на тему "Всё, что ощущается как граница". Не судите слишком уж строго, но в целом, я считаю, что зарисовочка удалась. Оформил её в своём выбранном изначально кочевом сеттинге.

* * *

Старый брод через Кыра-Сыу – когда-то глубокую и норовистую реку, в весеннюю пору способную смывать целые табуны крепконогих лошадей и делившую раскинувшуюся куда глаза глядят степь на владения двух непримиримых кланов – теперь лежал перед смуглым чернобровым наездником открытой, будто запечённой на солнце старой потемневшей раной, зияющей и беззащитной, с которой намеренно сорвали присохшую уже было корку. Там, где прежде бушевала сизоватая от талого снега вода, ныне тянулась лишь широкая полоса растрескавшейся, побелевшей от соли глины да россыпи отшлифованной за века речной гальки, похожей в сухом полуденном свете палящего солнца на отбеленные временем кости какого-то огромного, давно уже позабытого человечьим родом зверя.

Полат натянул поводья на самом краю образовавшегося перед ним обрыва. Конь недовольно фыркнул, настороженно перебирая ногами и будто чуя что-то непривычное: вместо привычного и прохладного речного дыхания, а также шума камыша из близлежащего оврага перед его мордой поднимался лишь плотный, сухой и раздражающий ноздри зной, неприятно пропахший раскалённым камнем и горькой полынью, зной, от которого через некоторое время начинало першить в горле и слезились глаза.

На противоположном наезднику берегу, всего в каких-то пятидесяти локтях через этот мёртвый обезвоженный сай, росла всё та же кривая туранга – узловатая, скрюченная, словно внезапно застывшая в древнем, беззвучном окрике. Десять цветений полыни назад именно под её тенью стояли молчаливые угрюмые всадники с обнажёнными саблями, и тогда речная струя между казалась не просто текущей водой, а неким рубежом, за которым жила смерть, чертой, которую мало кто осмеливался пересекать. Десять зим чернобровый Полат носил в груди воспоминания именно об этой самой реке – бурлящей, громкой, холодной, мутной от людской ненависти – крепко веря, что она никогда не сможет обмелеть, а уж тем более полностью уйти, что пролитая здесь кровь враждующих друг с другом кланов отрезала его от тех, кто остался на той стороне реки, вплоть до последнего дыхания степи.

Он тронул поводья и конь, прядая ушами, не спеша, спустился на дно пересохшего речного русла. Под подковами жеребца с сухим, жалостливым хрустом яичной скорлупы ломались высохшие стебли тальника и ракушки, увязшие в иле ещё три лета назад, когда река только начала уходить отсюда навсегда, унося с собой последнюю свою могучую речную силу. Полат чуть натянул поводья, останавливая коня, посреди самой глубокой промоины, где вода когда-то наверное стояла плотной, тягучей стеной. Здесь давно уже не было следов ни духов реки, ни отголосков старой клановой вражды, ни терпкости прежней сердечной боли – лишь и только тишина, порывы сухого ветра да серый длинноногий чегертыш, трещавший прямо сейчас на горячем валуне, будто в насмешку над всем, что здесь когда-то решалось только лишь кровью.

Земля же спокойно и неумолимо забрала реку буквально целиком, не спросив ни у великих ханов или умелых ыгытов, хоть какого-либо даже малейшего дозволения. Она просто взяла и иссохла – тихо и безучастно, оставив вместо своей грозной бурлящей границы обычный каменистый и молчаливый овраг, через который теперь мог бы перебраться даже несмышлёный ребёнок, вовсе и не заметив, что только что шагнул через некогда непреодолимую для многих, если не для всех, границу.

Полат достал из-за пазухи гладкий костяной оберег, хранившийся все эти вёсны у самого сердца – подарок человека, оставшегося когда-то давно, будто бы ещё в прошлой его жизни, на том берегу, противоположном его дальнейшему пути – подержал его пару мгновений на своей грубой ладони, ощущая, как медленно начинает нагреваться кость под жарким летним солнцем, а затем разжал свои пальцы и оберег упал прямо в сухую пыль под всадником – абсолютно беззвучно, без всякого отклика, слившись с сухой галькой так, будто с самого начала начал был частью речного дна и всегда ею оставался.

Тронув коня, Полат поднялся на противоположный такой же сухой и раскалённый от солнечного жара крутояр, даже не обернувшись более назад, потому что поворачиваться было уже больше не к чему: реки, которую он все эти прожитые зимовки, аккуратно и трепетно берёг в своей памяти, больше не было и не существовало – осталась лишь та самая сухая, выжженная солнцем пыль от неё, да и та понемногу развеивалась под поднимавшимся вечерним степным ветром, набиравшим силу в предчувствии надвигающейся бури.

* * *

Спасибо за внимание и уделённое время.