Как я писал концовку в баре.

Закончил главу а выложить не могу.

Вчера пришёл домой и обнаружил, что нет интернета. Плюнул, решил писать концовку — но не клеилось. Слова не шли, ритм сбивался, герои молчали. Я уже собирался отложить до утра, но внезапный звонок перевернул всё.

Знакомая девушка предложила выпить. Это та самая девушка, которая помогала мне с описанием платья для Белладонны.

Через час я уже сидел в баре. Мы пили, разговаривали, а я параллельно писал.  Она любит эротические романы, разбирается в них и это очень помогло.

Всё пошло легко. Слова сами находили путь. Концовка родилась в шуме бара, между глотками вина и обрывками разговоров. Выглядили мы как психи.

Не знаю, получилось ли передать нужное ощущение в тексте — но я доволен. Надеюсь понравится.

Вот отрывок а главу выложу чуть позже.

Фауст сделал последний глоток — и бокал выпал из его пальцев. Медленно перевернулся в воздухе, ударился о край дивана, отскочил и разбился. Звон разлетелся по комнате дрожащей волной, но в голове отозвался не резко, а протяжно, как пение птиц на рассвете, высокое и далёкое.
Патриция допила своё вино — до дна, до последней терпкой капли, — и швырнула бокал в дверь. Тот разлетелся осколками, и каждый из них, кружась в воздухе, вспыхивал в свете мана-ламп короткой искрой. Девушка смотрела, как они падают, и ей казалось, что она видит звёздопад — россыпь холодного стеклянного света, застывшего на мгновение перед тем, как исчезнуть в темноте пола.
Она перевела взгляд на Фауста. Он сидел неподвижно, тяжело дыша, и смотрел на неё — только глаза, тёмные и расширенные, в которых отражались осколки.
Не раздумывая, она схватила его за воротник — пальцы сжали ткань у самого горла, — и потянула на себя. Резко. Властно. Так, что он качнулся вперёд, теряя равновесие.
Их губы встретились. Вкус вина, терпкий и сладкий, смешался с привкусом горечи на языке. Его рука нашла её затылок, пальцы запутались в волосах и сжались, притягивая ближе.
Она чувствовала, как его дыхание смешивается с её дыханием, горячее, сбивчивое. Его губы скользнули по её нижней губе, прикусили её — едва ощутимо, но достаточно, чтобы по спине пробежала колючая дрожь. Она ответила тем же — коротким укусом, от которого он выдохнул сквозь зубы.
Его руки скользнули по её спине вниз, к талии, прижимая к себе так, что между ними не осталось воздуха. Ткань её костюма тёрлась о ткань его рубашки, и этот едва слышный шелест в тишине звучал громче разбитых бокалов.
А потом время перестало быть линейным. Она чувствовала его руки на своей спине, на бёдрах, на шее — одновременно, в разных точках, будто их было больше двух. Каждое прикосновение множилось, отражалось, как осколки в голубом свете мана-ламп, и она не могла сказать, где заканчивается её кожа и начинается его.
В висках пульсировал свет — он просачивался сквозь закрытые веки, окрашивая всё изнутри в холодный, электрический цвет. Движения стали текучими, как вода, как расплавленное стекло. Она чувствовала его дыхание у своей шеи, его пальцы на своей груди, его бёдра между своими — и всё это сливалось в одну непрерывную волну, которая поднималась и опускалась, захватывая новые участки тела.
Ткань исчезла. Или никогда не существовала. Осталось только тепло, только давление, только движение, которое не имело начала и конца. Она чувствовала, как волна нарастает внутри неё — медленно, густо, как мёд, — и когда достигла пика, её тело выгнулось само, без её воли, а выдох вырвался наружу долгим, тягучим, беззвучным.
Она лежала неподвижно, чувствуя, как его дыхание постепенно выравнивается, как его пальцы гладят её плечо — медленно, успокаивающе. Мана-лампы горели ровно, заливая комнату холодным светом. Осколки на полу поблёскивали, как рассыпанные звёзды.
Она посмотрела на него. Его глаза были закрыты. Бинты у рта потемнели от дыхания. Она провела пальцами по его шее — там, где кожа была голой, горячей, живой. Пульс под пальцами бился часто, но ровно.
Слова были не нужны. Они разбились вместе с бокалами.