В процесе

РЕПЛИКА 

 ВАГЮ Тошио Фушигура понял, что с его мозгом что-то не так, когда не смог вспомнить имя человека, которого приказал убить двадцать восемь лет назад. До этого были мелочи. Рука иногда дрожала. Не сильно. Так, чтобы чашка с чаем едва заметно звякнула о блюдце, а электронная поверхность стола услужливо списала колебание на нестабильность сервопривода подогрева. Однажды Тошио пришлось трижды перечитать короткий отчёт, потому что смысл последнего абзаца почему-то не хотел удерживаться в голове. Ещё неделю назад он поймал себя на том, что смотрит на дверь собственного кабинета и несколько секунд не помнит код доступа, которым пользовался почти семь лет. Мелочи можно было объяснить. Возрастом. Недосыпом. Нейрохимией. Последствиями старой боевой коррекции, которую ему сделали ещё до того, как половина нынешних хирургов родилась. Но имя объяснить было нельзя. Тошио сидел у панорамного окна на сто девяносто втором уровне башни Фушигура и смотрел на тонкий ломтик настоящего вагю, лежавший перед ним на чёрной керамике. Мясо стоило дороже некоторых людей. Это сравнение не было метафорой. Внизу, примерно на сто сорок этажей ниже, в лицензированных долговых домах Франциска-I можно было приобрести десятилетний контракт взрослого человека дешевле, чем стоили четыреста граммов генетически верифицированной говядины, выращенной без ускорителей клеточного деления и не прошедшей через белковую реконструкцию. Тошио предпочитал продукты, которые когда-то были живыми целиком. Он считал это одной из немногих роскошей, сохранивших смысл. Вагю привезли утром с закрытой фермы на Хоккайдо через три перевалочных узла Вейл, два карантинных коридора и один дипломатический грузовой шлюз, существование которого Министерство снабжения отрицало уже одиннадцать лет. Повар обжарил мясо перед ним. Без автоматики. Без вкусовой коррекции. Без молекулярных усилителей. Только сталь, жир, соль и температура. Тошио сделал второй надрез. На поверхности мяса выступил прозрачный сок. Он поднёс кусок ко рту и вдруг подумал о мужчине, которого убили в старом порту Франциска ещё до того, как город получил римскую единицу в названии. У мужчины была маленькая дочь. Тошио помнил это. Помнил дождь. Помнил, что склад пах мокрым бетоном, водорослями и машинным маслом. Помнил дешёвую серую куртку человека. Помнил его левую руку, в которой отсутствовали два пальца. Помнил даже дурацкий оранжевый зонт, валявшийся рядом с контейнером. Тошио тогда было тридцать пять. Фушигура ещё не входили в Шестиугольник. Они были одной из сорока трёх семей, которые называли себя кланами и каждые несколько месяцев обнаруживали, что чей-нибудь пулемёт понимает слово «наследование» лучше любого нотариуса. Тот человек украл груз нейростимуляторов. Нет. Не украл. Продал маршрут. Тошио помнил сумму. Сто восемьдесят тысяч старых кредитов. Помнил, кому приказал перерезать ему выход к докам. Помнил даже, что выстрелить велел не в голову, потому что хотел сначала получить имя покупателя. Но самого человека он вспомнить не мог. Тошио медленно опустил вилку. За стеклом ресторанного уровня шёл дождь. На такой высоте он казался почти горизонтальным. Потоки воды размазывались по климатическому куполу, а далеко под ними Франциск-I превращался в вертикальное море света. Город строили вверх, потому что внизу давно закончилось место. Бедность здесь тоже располагалась вертикально. Чем ниже находился человек, тем чаще он видел настоящее небо только на рекламных экранах. Тошио поднял левую руку. Пальцы не дрожали. Он разжал их. Сжал. Повторил. Всё нормально. — Господин Фушигура? Повар стоял в нескольких шагах, сохраняя безупречно нейтральное выражение лица. Тошио посмотрел на него. — Как звали человека, которого убили на двадцать третьем пирсе в две тысячи сто сорок восьмом году? Повар побледнел. Это было почти забавно. Почти. — Я не знаю, господин Фушигура. — Разумеется. Тошио коснулся края стола. — Убери еду. Повар не стал спрашивать, что было не так с мясом. Люди, работавшие рядом с Тошио больше недели, быстро переставали задавать вопросы, ответ на которые не мог улучшить их положение. Он дождался, когда мужчина покинет зал, и произнёс: — Хана. Никакого ответа. — Хана. Из стены выдвинулась тонкая световая полоса. — Слушаю. — Подними архив по двадцать третьему пирсу. Двадцать восьмого октября две тысячи сто сорок восьмого года. Контрабанда медицинских стимуляторов. Один задержанный. Пауза длилась меньше секунды. — Найдена запись внутреннего архива. Перед Тошио возникло прозрачное окно. Фотография. Мужчина лет сорока. Худой. Чёрные волосы. Тёмные круги под глазами. Левая кисть с отсутствующими пальцами. Тошио смотрел на лицо. Ничего. Под фотографией появилось имя. Кэндзи Морита. Память вернулась мгновенно. Не постепенно. Не как мысль. Как удар. Кэндзи. Конечно. Кэндзи Морита. Он вспомнил голос, вспомнил акцент, вспомнил, что тот несколько раз повторил имя дочери, когда понял, что его всё равно убьют. Маю. Нет. Мию. Мию Морита. Тошио закрыл окно. Сердце билось ровно. Он проверил пульс через имплант. Шестьдесят четыре. Давление было немного выше нормы. Ничего критического. Только холод между лопатками не проходил. Тошио Фушигура боялся очень немногого. Смерть в этот список давно не входила. После шестидесяти трёх лет, четырёх покушений, двух войн между кланами, разрушения старого Серпентайна и семнадцати лет в Шестиугольнике смерть становилась вопросом бухгалтерии. Не когда. С каким остатком. Какие активы переходят наследникам. Какие долги переживут владельца. Какие договоры автоматически прекратятся. Кто попробует воспользоваться переходным периодом. Смерть была событием. Слабость была процессом. Вот её Тошио ненавидел. — Хана. — Слушаю. — Доктора Исии ко мне. Сейчас. — У доктора Исии операция на сто сорок девятом уровне. — Значит, у него больше нет операции. — Подтвердить отмену медицинского приоритета? Тошио посмотрел на дождь. — Подтвердить. * * * Доктор Масару Исии прибыл через девять минут. Он не запыхался. Тошио это оценил. Люди, которые спешили к нему достаточно быстро, но при этом умели не выглядеть спешащими, обычно долго сохраняли должности. Исии было пятьдесят семь. Он носил серый медицинский костюм без традиционного белого халата и почти полностью отказался от видимых аугментаций. Только возле правого виска проходила тонкая линия диагностического интерфейса. Он вошёл один. Это Тошио оценил ещё выше. — Вы вызвали меня, Тошио-сан. — Садись. Исии сел напротив. Убранную тарелку уже заменили чашкой зелёного чая. Тошио к ней не прикоснулся. — Повтори моё полное сканирование. Доктор не спросил зачем. — Здесь? — Здесь.