Шехан Карунатилака: как смеяться, когда история уже закончилась

  Писателя Шехана Карунатилака в своём литературном творчестве интересует не столько вопрос "что произошло?", сколько гораздо более неприятный вопрос "как жить после того, как произошло непоправимое?" И вот здесь начинается самое существенное, потому что его роман «Семь лун Маали Алмейды» - роман не столько о смерти, сколько о невозможности умереть окончательно. Не в метафизическом, а в историческом смысле. Человек может погибнуть, государство может объявить его террористом, преступником или статистической единицей, фотография может быть спрятана, свидетеля можно убить, но событие продолжает существовать. И литература в таком случае становится разновидностью загробной жизни.

  Карунатилака родился в 1975 году в Галле, вырос в Коломбо, учился в Новой Зеландии, работал журналистом и рекламным копирайтером, писал о путешествиях и музыке, играл в рок-группе. Его первый роман ("Китаец: Легенда о Прадипе Мэтью") посвящен крикету и принес ему несколько литературных премий. На мировую сцену он вышел уже как автор, умеющий соединять совершенно разные культурные регистры: спорт, поп-культуру, историю, сатиру и серьезную литературу. А потом появляется другой роман. А потом ещё другой - "Семь лун Маали Алмейда" Первая фраза этого романа задает практически всю его поэтику: герой не узнает, что он умер. Он оказывается в каком-то подобии небесного визового учреждения и пытается разобраться, что вообще происходит. Уже здесь Карунатилака совершает замечательную вещь. Обычно литература о смерти предполагает переход из одного состояния в другое: жизнь смерть, земное небесное, тело дух. У Карунатилаки никакого торжественного перехода нет. Есть бюрократия. После смерти вас не встречает ангел с трубой. Вас встречает очередь. И это, конечно, очень смешно. Но смешно ровно до той секунды, пока мы не понимаем, что это не просто шутка. Мир мертвых оказывается продолжением мира живых. В живом мире Маали сталкивался с армией, полицией, боевиками, чиновниками, политиками. После смерти он сталкивается с другими правилами, другими инстанциями, другими духами, но принцип остается тем же: тебя помещают в систему, которой необходимо классифицировать тебя. Так возникает один из центральных парадоксов романа: смерть не освобождает человека от государства, более того, иногда кажется, что только после смерти герой начинает понимать, насколько государство вообще присутствовало в его жизни.

  Почему Маали фотограф? Это принципиально. Если бы Маали был писателем, роман оказался бы слишком простым: писатель свидетельствует словом. Но Маали фотограф. Он фиксирует то, что произошло, фотография здесь не искусство в привычном смысле, это улика, и потому спрятанные фотографии становятся центром повествования. Они способны изменить восприятие войны, потому что фотография говорит: «Это было. Вот человек. Вот тело. Вот место. Вот момент». История постоянно стремится превратить событие в абстракцию. Тысяча погибших, десять тысяч беженцев, очередная операция, сопутствующие потери. Это же история. И её формируют люди. Но фотография сопротивляется этому языку. Она возвращает истории лицо. И именно поэтому мертвый фотограф оказывается опаснее живого. Живого можно заставить замолчать. Мертвого уже нет.

  Роман происходит в Коломбо начала 1990-х, на фоне чрезвычайно жестокого периода шри-ланкийской истории. В стране одновременно действовали различные политические и вооруженные силы, насилие исходило от нескольких сторон, а исчезновения, убийства и террор стали частью повседневности. Сам Карунатилака говорил, что особенно его интересовал 1989 год, период, который он считал самым темным в своей памяти. И здесь возникает важнейшая особенность романа. Карунатилака не предлагает нам удобного злодея. Это очень существенно. В обычном политическом романе читателю дают моральную карту: вот плохие, вот хорошие, вот сопротивление, вот репрессия, вот жертва, вот преступник. Карунатилака эту карту рвет. У него история похожа не на шахматную доску, где существуют белые и черные фигуры, а на комнату, в которой ночью разбили зеркало. Осколков много, и в каждом отражается кусок правды. Именно поэтому роман так часто смешит, но юмор здесь не украшение, юмор является способом не позволить ужасу превратиться в удобную схему. Автор сам говорил о традиции шри-ланкийского «черного юмора», как о механизме существования во время кризиса. Когда невозможно изменить обстоятельства, остается возможность изменить интонацию. Почему роман смешной? Вот тут Карунатилака особенно интересен. Представьте: человек погиб насильственной смертью, его тело расчленено, в стране идет гражданская война, вокруг призраки погибших и перед героем стоит задача разобраться в собственном убийстве. И все это написано так, что временами хочется смеяться. Почему? Потому что смех - это последняя форма интеллектуальной свободы. Тиран может отнять у вас жизнь, но если вы способны увидеть абсурдность происходящего, вы еще не полностью принадлежите ему. Поэтому у Карунатилаки так много бытового, разговорного, почти хулиганского юмора. Он не дает читателю занять привычную позу: «Сейчас передо мной серьезный роман о войне, поэтому я должен скорбно кивать». Нет, роман постоянно дергает читателя за рукав: посмотри, насколько нелеп мир, который производит такую трагедию. И именно здесь особенно заметно влияние Курта Воннегута, которого сам Карунатилака называл своим главным влиянием для этой книги, особенно его способность соединять абсурд, черный юмор и трагедию.

  Есть еще одна вещь, которую нельзя не заметить. Роман написан во втором лице: не «я просыпаюсь», не «он просыпается», а «ты». Это создает странный эффект, кому принадлежит это «ты»? Маали? рассказчику? читателю? памяти? Получается почти гипнотическая конструкция: героя как будто одновременно вспоминают и допрашивают. «Ты» это место между «я» и «он». И это идеально соответствует роману о смерти потому что после смерти Маали сам становится для себя объектом наблюдения. Он одновременно субъект и свидетель собственной жизни. Рассказ во втором лице превращает чтение в разновидность посмертного самосознания и букеровское жюри отдельно отмечало эту необычную повествовательную технику и называло голос романа одним из его главных достоинств. И почему именно семь лун? Название можно воспринимать буквально: у Маали есть ограниченное время пребывания в промежуточном мире. Но число здесь важно еще и как литературный механизм. У истории есть дедлайн. У смерти есть дедлайн. У памяти есть дедлайн. И даже у правды есть дедлайн. Это чрезвычайно современная мысль: если ты не успел рассказать правду вовремя, правда может оказаться бесполезной. Маали должен не просто понять, кто его убил. Он должен успеть сделать так, чтобы фотографии были найдены. То есть, после смерти он продолжает работать, и это, пожалуй, самая горькая шутка романа. При жизни Маали был фотографом, после смерти он тоже фотограф. Человек оказывается настолько связан со своим свидетельством, что даже смерть не освобождает его от профессии.

 Что делает Карунатилака с жанрами? «Семь лун Маали Алмейды» невозможно назвать одним жанром. Это одновременно детектив, политический роман, роман о гражданской войне, черная комедия, магический реализм, любовная история, метафизический роман, социальная сатира. Но главное здесь не смешение жанров само по себе. Главное жанры начинают спорить друг с другом. Детектив требует ответа: кто убийца? А история говорит, что убийц слишком много. Фэнтези обещает загробный мир, а политический роман отвечает, что загробный мир ничем не лучше земного. Любовный роман говорит о близости, а война показывает, насколько легко близость уничтожается. Комедия заставляет смеяться, а история тут же напоминает, над чем именно мы смеемся. В результате получается очень точная форма для рассказа о гражданской войне: хаотическая форма соответствует хаотической реальности. Самая важная мысль: кто владеет памятью? Мне кажется, весь роман можно свести к одному вопросу: кто имеет право рассказывать прошлое? победитель? государство? армия? партизаны? журналисты? семьи погибших? фотограф? призраки? И Карунатилака дает радикальный ответ: все. И поэтому роман переполнен голосами мертвых. Мертвые здесь не декоративные персонажи, они - альтернативный архив. Официальная история говорит:

 - Произошел конфликт.

  Призрак говорит:

 - Меня убили.

  Официальная история говорит:

 - Была операция.

  Фотография говорит:

 - Вот тело.

  Официальная история говорит:

 - Стороны понесли потери.

  Память спрашивает:

 - А как звали этих людей?

  И вот тут литература возникает именно в промежутке между статистикой и именем.

  Почему Букеровская премия здесь особенно показательна? В 2022 году Карунатилака стал вторым уроженцем Шри-Ланки, получившим эту награду. Жюри особенно выделило масштаб замысла, смелость повествовательных решений и способность романа одновременно быть метафизическим триллером, сатирой и историей о гражданской войне. Но интересно не столько то, что Карунатилака получил Букера, но интереснее, за что он его получил. Совсем за экзотику, и это принципиально. Перед нами не «роман о далеком острове, где происходят странные вещи». Карунатилака делает обратное: он использует очень конкретную историю Шри-Ланки, чтобы говорить об универсальном человеческом опыте. Что происходит с человеком, когда его страна становится непонятной ему самой? Что происходит с любовью, когда вокруг убивают? Что происходит с правдой, когда у каждой стороны собственная правда? Что остается после смерти? И наконец: кому мы обязаны - мертвым или живым? Карунатилака сам называл среди своих влияний Салмана Рушди, Габриэля Гарсиа Маркеса и Курта Воннегута. При этом его литературный кругозор включает и детектив, и Стивена Кинга, и массовую культуру. От всех вышеперечисленных писателей он берет способность превращать историю страны в фантастический карнавал, возможность относиться к сверхъестественному как к части бытовой реальности, способность смотреть на человеческую катастрофу с ужасом и смехом одновременно. Но есть важное отличие, Карунатилака пишет уже после того, как постмодернистская игра с жанрами стала привычной и поэтому для него жанровое смешение не фокус. Это инструмент. Он знает, что современный читатель одновременно способен читать детектив, смотреть сериал, листать новости, знать историю и помнить мемы и поэтому роман и устроен как современное сознание: в нем трагедия и шутка существуют не последовательно, а одновременно.

  Что остается после семи лун? Самый очевидный ответ: фотографии. Но на самом деле остается не фотография, а свидетельство. И это разные вещи, ведь фотография может быть уничтожена, свидетельство - нет, если оно уже кому-то передано. И вот здесь роман превращается из истории о призраке в историю о литературе. Писатель делает примерно то же самое, что фотограф Маали, он берет то, что государство предпочло бы забыть, и говорит: смотрите. Не обязательно объясняет и не обязательно судит и не обязательно предлагает политическую программу. Просто не позволяет исчезнуть. Поэтому литература в «Семи лунах» оказывается своеобразной формой сопротивления смерти. Для меня лично всякая великая литература о войне обычно возникает там, где автор отказывается превращать войну в героическую историю. Карунатилака идет еще дальше. Он отказывается превращать ее даже в трагическую историю в привычном смысле, он делает ее абсурдной, ибо абсурд - иногда единственная форма честности перед историей, которая сама стала абсурдом. Человек убивает человека, потому что тот принадлежит не той группе, государство защищает граждан, убивая граждан, боевик борется за справедливость и одновременно уничтожает людей, а мертвый человек приходит в загробный мир и обнаруживает там очередь, правила и бюрократию. Сначала читатель смеется, а потом понимает, что смеяться особенно не над чем. И именно в этот момент роман достигает своей цели, Карунатилака показывает нам не то, что смерть побеждает жизнь, он показывает нечто более страшное и более утешительное: жизнь продолжается даже после смерти в памяти, в фотографии, в любви, в рассказе. Маали не способен вернуть себе тело и не способен исправить историю. Так же не способен воскресить убитых. Но он способен сделать последнее, что вообще способен сделать человек, когда все остальное отнято. Он способен свидетельствовать. И, возможно, именно поэтому «Семь лун Маали Алмейды» книга не о загробном мире, но книга о том, что для мертвых самый важный участок загробной жизни находится среди живых: в их памяти.