Кирилл Рябов: человек, которому не повезло жить в реальности

  Российскому писателю Кириллу Рябову не надо придумывать невероятные события, дабы описать в своих книгах невероятный мир. Для этого ему просто достаточно посмотреть в окно. Проблема его героев не в том, что с ними происходят какие-то исключительные вещи, а в том, что с ними происходит обычная жизнь и почему-то именно она оказывается совершенно невероятной. Кирилл Рябов родился в Ленинграде в 1983 году и начал публиковаться в начале 2000-х. Его первая заметная книга - сборник «Сжигатель трупов» 2013 года. Затем были «Клей», «Пес», «Никто не вернется», «777», «Фашисты», «Щель», «Дирижабль» и другие книги. Но перечисление библиографии здесь особенно мало что объясняет. Потому что Рябов интересен не столько набором произведений, сколько особым способом смотреть на человека.

  Русская литература очень давно любит маленького человека. Акакий Акакиевич у Гоголя, Макар Девушкин у Достоевского, герои Чехова - это люди, которые находятся в мире, значительно превосходящем их по размерам и по жестокости. Но маленький человек XIX века хотя бы предполагал существование большого мира. У Рябова с этим хуже. Его герой может оказаться в большом городе, в автомобиле, в магазине, в больнице, на съемочной площадке, в собственной квартире, но нигде не обнаружит той системы координат, которая объяснила бы ему, что именно с ним происходит. И это принципиальная вещь, рябовский человек не столько проигрывает обществу, сколько вообще не понимает правил игры, а общество, в свою очередь, не замечает, что игра идет. Отсюда возникает один из главных эффектов его прозы: абсурд никогда не выглядит в ней совершенно абсурдным, потому что самое страшное - это когда невероятное произносится тем же тоном, каким обычно сообщают расписание автобуса. Рябов умеет заставить читателя смеяться в ситуации, в которой приличный человек должен был бы содрогнуться. Это не просто черный юмор, черный юмор предполагает, что автор знает: вот здесь страшно, а сейчас мы над этим пошутим. У Рябова граница между смешным и страшным часто вообще отсутствует и поэтому его прозу правильнее было бы назвать бытовым абсурдом. Представим человека, у которого жизнь окончательно разрушилась. В нормальном реалистическом романе автор должен показать нам причины: детство, социальную среду, травму, экономические обстоятельства, семейную историю. Рябов может поступить проще, он просто показывает человека, и этот человек уже достаточно разрушен. Оттого в его книгах так важны случайные разговоры, поездки, встречи, бытовые детали. Сам писатель в интервью говорил, что одним из главных источников для него являются обычные люди, которых он встречает, иногда сюжет возникает буквально из наблюдения за человеком. Это очень русская литературная стратегия, но доведенная до современной степени жестокости. У Гоголя случайный прохожий может оказаться персонажем, а у Рябова случайный прохожий уже является готовым романом.

  Петербург у Рябова - не город, а состояние вещества, которое автором естественно помещается в петербургскую литературную традицию. Но здесь есть тонкость, сам автор не особенно стремится объявлять себя представителем какого-то «петербургского текста» и даже в интервью довольно скептически относится к попыткам выделить вокруг него отдельное литературное течение. И это понятно, Петербург у Рябова не декоративный Петербург, это не Невский проспект, не белые ночи, не Медный всадник и даже не Достоевский, это - город, в котором реальность слегка не совпадает сама с собой. Именно поэтому здесь так органично существуют странные люди, бытовая мистика, нелепые происшествия и внезапные превращения обыкновенного в кошмарное. Петербург в русской литературе вообще удивительный город. На мой взгляд, Москва обычно обещает человеку возможность стать кем-то, Петербург предлагает ему выяснить, кто он такой, и часто оказывается, что выяснять особенно нечего. У Рябова эта традиция продолжена, но без прежней романтической ауры. Мы привыкли думать, что во время большой трагедии человек становится героем большой трагедии. На самом деле он продолжает быть человеком, хочет есть, устает, врет, влюбляется, хочет домой. И от этого история становится не менее страшной, а гораздо страшнее.

  Самая простая ошибка при разговоре о Рябове назвать его автором мрачных историй о маргиналах. Да, у него есть смерть, насилие, нищета, пьянство, несчастные люди, разрушенные отношения. Но это только поверхность, настоящая тема Рябова не смерть, а невозможность объяснить жизнь, его герои не обязательно несчастны потому, что бедны, они несчастны потому, что реальность не предоставляет им инструкции. И здесь Рябов оказывается гораздо ближе не к «чернухе», а к абсурдистской традиции. Можно вспомнить Кафку, Хармса, позднего Довлатова (но без его спасительной иронии), Лимонова (которого сам Рябов называл среди писателей, которых перечитывает). Но Рябов отличается от всех этих авторов тем, что у него почти нет желания превращать хаос в философскую систему. Он как будто говорит: "Посмотрите. Вот человек, вот его жизнь, и объяснять пока нечего". Есть, однако, любопытное противоречие. Рябов, возможно, особенно силен именно в короткой форме. Критика неоднократно отмечала, что его рассказы отличаются высокой концентрацией, несколько страниц способны создать ощущение полноценной человеческой судьбы. При этом некоторые критики считали, что в романах например, в «Псе» и «777» сама необходимость строить крупную сюжетную конструкцию временами становится для автора ограничением. И это очень интересная проблема. Рассказ Рябова похож на удар, а роман требует дороги. Рябов прекрасно умеет показать момент, когда человеку вдруг становится ясно, что его жизнь пошла не туда. Но для романа нужно еще показать, как именно он туда шел, поэтому малая проза Рябова иногда оказывается сильнее его больших конструкций, она соответствует его художественному мировоззрению.

  Мир у этого автора (хорошего автора, замечательного, видел его несколько раз и сильно сейчас жалею, что постеснялся подойти к нему и познакомиться) вообще не обязан быть последовательным. Рябова иногда рассматривают в контексте метамодернизма. Термин здесь полезен, если не превращать его в очередную литературную бирку. Метамодернистский автор способен одновременно смеяться над героем и жалеть его, видеть абсурд происходящего и все-таки относиться к человеку серьезно, пользоваться жанровыми схемами и одновременно разрушать их. Именно это у Рябова работает особенно хорошо. Он может написать почти анекдот, но через минуту становится понятно, что анекдот этот о смерти. Он может построить криминальный сюжет, но оказывается, что криминал здесь нужен не ради преступления, а ради того, чтобы показать человеческое одиночество. Он может использовать фантастическое и фантастическое у него зачастую выглядит менее странным, чем обыденность. В этом смысле Рябов очень современный писатель. Не потому, что пишет о современных телефонах, машинах или социальных реалиях, а потому, что он не верит в устойчивость самой реальности.

  Так все-таки: о чем пишет Рябов? Если попытаться сформулировать совсем коротко, получится примерно следующее. Кирилл Рябов пишет о человеке, который обнаружил, что никакого человека, способного управлять собственной судьбой в нем, возможно, и нет. Есть тело, привычки, страх, желание, случайность, другие люди, город, деньги, которые неожиданно появились, и деньги, которые неожиданно исчезли, любовь есть, которая почему-то не спасает, смерть, которая почему-то не объясняет ничего. Но есть смех. Вот этот смех особенно важен, потому что без него проза Рябова была бы просто мрачной, а вот с ним она становится почти философской. Человек смеется не потому, что ему весело, он смеется потому, что иначе невозможно вынести степень несоответствия между тем, как должна была бы быть устроена жизнь, и тем, как она действительно устроена. И, пожалуй, именно поэтому Рябов сегодня интереснее всего не как «петербургский писатель», не как автор «черной прозы» и даже не как представитель какого-либо литературного направления. Он интересен как писатель обыкновенного конца света, у него конец света редко наступает торжественно: просто человек выходит на улицу, идет куда-то не туда, встречает кого-то не того, говорит какую-то не ту фразу и обнаруживает, что прежней жизни больше нет, а вокруг все продолжает работать - автобусы, магазины, люди разговаривают, кто-то снимает кино, кто-то идет домой. Вот это, пожалуй, самое рябовское открытие: катастрофа вовсе не обязана выглядеть как катастрофа, иногда она выглядит как обычный вторник, и именно поэтому ее так трудно заметить.