Последний прыжок "Ноогена"

Спасибо, Квен!
В романе Ивана Ефремова "Час Быка" несколько раз упоминается ЗПЛ "Нооген" на котором в предпоследнем полёте участвовала Фай Родис и который пропал в Космосе и его судьба неизвестна. Может быть он вышел слишком близко к звезде...
Квен, пожалуйста напишите главу–приквел к "Часу Быка" Ивана Ефремова про последний прыжок "Ноогена". Придумайте имена для члена экипажа и учёных на  борту звездолёта. Предположим в последнем рейсе "Ноогена" на борту было 25 человек. Необязательно всех упоминать поимённо в главе–приквеле, но активных участников управления кораблём и учёных–астрофизиков надо назвать. Предположим, звездолёт вышел из нуль–пространства очень близко к звезде. В многотысячеградусной плазме атмосферы звезды за минуты обгорели внешние датчики и приборы системы ориентации, повторный вход и прыжок в нуль–пространство был невозможен, весь экипаж в защитных креслах придавила неимоверная сила тяжести (на Солнце ускорение свободного падения в 28 раз больше земного кажется? Ну, пусть будет от 10 до 18 кажется g, как при баллистическом падении в отстреленной капсуле "Союза" при не выходе на орбиту кого-то из советских космонавтов), приборы ориентации в океане плазмы не работают, есть указание только на одно направление – вниз, куда тянет и давит страшная гравитация, через несколько минут теплозащита и изоляция корабля не выдержит и неизбежен взрыв...
Пилоты расплющенные чудовищной гравитацией звезды направляют корабль вверх! Из  огненного ада атмосферы звезды. Обгоревший и оплавленный "Нооген" оставляя за собой огненный протуберанец разогретой выхлопом анамезонных моторов вырывается из атмосферы звезды и почти не управляемый уходит в Космос...
Потрясающие картины описывающие попавший в огненный плазменный океан звезды земного звездолёта.
Глава остаётся с открытым финалом, звездолёт вырвался из огненной ловушки, но неуправляемый удаляется от огненной бездны, экипаж полуживой и будущее неизвестно...

Рассказ написан Qween3.8–Max

# Глава-приквел. Прыжок в бездну. Последний рейс «Ноогена»

## I

Каскадные корреляции легли в машины за сорок три дня до прыжка. Лай Вестин, первый астронавигатор «Ноогена», заложил последнюю программу и откинулся в кресле, разминая затёкшие пальцы. Рядом Сия Морин, второй навигатор, щурила покрасневшие глаза на ленту вычислительной машины, где бежали бесконечные ряды цифр точки входа и точки выхода.

— Точность до полумиллиарда километров, — сказала она, не оборачиваясь. — Для первого ЗПЛ это предел.

— Предел для машин, — поправил Лай Вестин. — Не для пространства. Анизотропия в районе четвёртого оборота сильнее расчётной. Я чувствую это.

— Чувствуешь? — Сия Морин усмехнулась. — Ты навигатор, а не пророк.

— Навигатор и есть пророк, только вместо видений — уравнения.

В сфероиде пилотской кабины, подвешенном в центре купола «Ноогена», было теснее, чем на «Тёмном Пламени». Первый Звездолёт Прямого Луча строился в спешке, в лихорадочном азарте открытия, и его создатели — инженеры и физики Эры Встретившихся Рук — не успели довести до совершенства всё, что требовало времени и спокойного расчёта. «Нооген» был кораблём-первопроходцем, и каждый его полёт оставался прыжком в неизвестность, несмотря на каскадный метод корреляций и приборы для «ощупывания» полей тяготения из нуль-пространства.

Двадцать пять человек на борту. Восемь бессменных водителей корабля и семнадцать специалистов экспедиции. Цель — область шарового скопления в бедных звёздами широтах Галактики, где приборы внешнего наблюдения засекли странные пульсации, не укладывавшиеся ни в одну из известных моделей.

Кай Нурин, командир корабля и инженер аннигиляционных установок, стоял у пульта, скрестив руки на груди. Его большое, суровое лицо с глубокими складками у рта не выражало ничего, кроме сосредоточенного ожидания. За его спиной, в кресле пилота, Зен Тарин проверял и перепроверял циферблат устойчивости. Орд Меллин, инженер броневой защиты, уединился в тесной кабине под самым куполом, где сходились линии силовых напряжений. Тия Крант, инженер связи, настраивала волновые каналы. Мила Савин, врач Звёздного Флота, проверяла телеметрию из кают, смотрела, все ли заняли места в амортизационных креслах.

Астрофизики Ган Эрих и Ниа Селен сидели в вычислительном зале, окружённые лентами и кристаллами памяти. Они рассчитывали спектральные характеристики цели — той аномалии, ради которой «Нооген» уходил в бездну.

— Ган, — сказала Ниа Селен, не поднимая головы от расчётов, — если пульсации окажутся тем, что я подозреваю, нам придётся переписать половину космофизики.

— Тогда переписать придётся и наши расчёты точки выхода, — отозвался Ган Эрих. — А это значит, что мы выйдем не туда, куда нацелились.

— Мы всегда выходим не туда, куда нацелились. «Нооген» не «Тёмное Пламя». У нас нет точности до полумиллиарда.

— Есть. Каскадный метод.

— Каскадный метод даёт точность до полумиллиарда при идеальных условиях. А условия в четвёртом обороте не идеальны. Анизотропия, ундуляция Тамаса, провалы отрицательной гравитации. Мы идём вслепую, Ган. Быстрее всех в истории человечества — и вслепую.

Ган Эрих промолчал. Он думал о том же.

## II

Прыжок в нуль-пространство начался в расчётный час.

Четыре гигантские круглые шкалы загорелись одна над другой на вертикальной перегородке. Стрелки двинулись налево, вздрагивая и качаясь вразнобой. Кай Нурин склонился над пультом, и его руки замелькали на клавишах. Зен Тарин повернул красное колесо, и «Нооген» дрогнул. Голубое пламя хлынуло на экраны, заставив всех невольно прикрыть глаза.

Лай Вестин и Сия Морин замерли над лентами. Точка входа и точка выхода были заложены одновременно. Звездолёт скользнул на границу Тамаса.

И тогда произошло то, что предвидел Лай Вестин и чего не могли учесть машины.

Анизотропия пространства в четвёртом обороте оказалась не расчётной. Продольная структура миров, обтекающая ундуляцию Тамаса, сместилась — незаметно, на доли угловых секунд, но для Звездолёта Прямого Луча, идущего по оси геликоида, эти доли означали бездну. Каскадные корреляции, заложенные за сорок три дня, легли на искажённую сетку. Машины не знали об искажении. Они не могли знать. Приборы для «ощупывания» полей тяготения из нуль-пространства были слишком молоды, слишком несовершенны для первого ЗПЛ.

«Нооген» шёл по оси спирали, и спираль вращалась вокруг него.

И вышли они не в шаровое скопление.

## III

Первым увидел это Зен Тарин.

Экраны, ещё мутные от перехода, серые и пустые, внезапно вспыхнули. Не звёздами. Не чернотой космоса. Светом. Белым, всепоглощающим, абсолютным светом, хлынувшим со всех сторон одновременно.

— Что… — начал Зен Тарин и не договорил.

Свет был не снаружи. Он был везде. Экраны, стены кабины, лица людей — всё залило ровным, без теней, сиянием, как будто «Нооген» погрузился в сердце солнца.

Кай Нурин рванулся к пульту. Его пальцы ударили по клавишам спектрографа, и цифры, побежавшие по экрану, не оставили никаких сомнений.

Температура внешней среды — шесть тысяч двести градусов. Плотность плазмы — на три порядка выше расчётной. Давление — нарастающее.

Они вышли в атмосферу звезды.

— Точка выхода! — крикнула Сия Морин из вычислительного зала, и её голос сорвался. — Мы вышли в фотосферу! Каскад сдвинут на… на… — Она не смогла произнести число. Оно было слишком велико для ошибки и слишком мало для утешения.

— Ориентация! — скомандовал Кай Нурин.

— Нет ориентации! — ответил Зен Тарин, и в его голосе впервые за годы совместной работы прозвучал страх. — Датчики горят. Внешние антенны горят. Локаторы горят. Всё горит!

На экранах, там, где ещё секунду назад бежали цифры, расплывались оранжевые пятна. Один за другим гасли индикаторы. Система ориентации, рассчитанная на вакуум космоса, на разреженность межзвёздной среды, не была рассчитана на это. Не была рассчитана на погружение в океан плазмы, где температура измеряется тысячами градусов, где нет верха и нет низа, где нет ни одной точки, за которую можно зацепиться взглядом или прибором.

Есть только одно направление. Вниз. Куда тянет и давит страшная гравитация звезды.

## IV

Ускорение свободного падения ударило по кораблю как молот.

Не двадцать восемь земных g, как на поверхности Солнца. «Нооген» вышел выше фотосферы, в верхние слои хромосферы, где гравитация была слабее, но всё равно чудовищна. Шестнадцать g. Семнадцать. Цифры на единственном уцелевшем индикаторе прыгали, как в лихорадке.

Двадцать пять человек в амортизационных креслах почувствовали, как их тела стали свинцовыми. Кровь прилила к спине. Грудная клетка не могла расправиться. Каждый вдох давался ценой неимоверного усилия, как будто на грудь положили каменную плиту.

Мила Савин, врач, успела подумать, что при шестнадцати g сознание теряется через тридцать-сорок секунд, если кровь не поступает к мозгу. Она потянулась к инъектору, но рука не слушалась. Пальцы, придавленные к подлокотникам, не могли сжать рукоятку.

В вычислительном зале Ган Эрих и Ниа Селен были вдавлены в кресла. Ленты машин ползли, но никто не мог их читать. Ниа Селен видела перед собой только белый свет, льющийся сквозь стены, сквозь обшивку, сквозь всё, и думала: мы в звезде. Мы внутри звезды. Мы в аду.

Кай Нурин лежал в пилотском кресле, расплющенный гравитацией. Его лицо, вдавленное в подголовник, исказилось от напряжения. Кровь стучала в висках. Перед глазами плыли оранжевые пятна. Но руки — руки оставались на пульте. Тренировка, годы полётов, инстинкт пилота, вбитый в мышцы и нервы, не давали им соскользнуть.

— Зен, — выдавил он. Каждое слово стоило усилия. — Анамезон. Вверх.

— Не могу… — прохрипел Зен Тарин. Его пальцы лежали на рычагах управления, но тело не слушалось. Шестнадцать g превращали каждое движение в подвиг. — Датчики… нет ориентации… не знаю, где верх…

— Верх — где легче, — сказал Кай Нурин. — Вверх — где тянет меньше. Анамезон. Полный. Сейчас.

Зен Тарин закрыл глаза. Он не видел приборов. Не видел экранов. Не видел ничего, кроме белого, всепожирающего света. Но он чувствовал гравитацию. Чувствовал, как она давит, тянет, сжимает, вдавливает в кресло. И он знал: вверх — туда, где это давление ослабнет. Вверх — из огненного ада. Вверх — к чёрному, холодному, пустому спасению космоса.

Его пальцы нашли рычаги. Нашли вслепую, на ощупь, по памяти.

Анамезонные моторы взревели.

## V

«Нооген» дрогнул. Задрожал. Взвыл.

Внешняя обшивка корабля, рассчитанная на перегрев при входе в атмосферу планет, на трение о разреженный воздух, не была рассчитана на это. Не была рассчитана на погружение в плазму с температурой шесть тысяч градусов. Теплозащита держалась. Пока. Минуты. Может быть, меньше.

Внутри корабля температура нарастала. Кондиционеры работали на пределе, гнали холодный воздух, но стены нагревались. Пол нагревался. Кресла нагревались. Воздух становился горячим, обжигающим, и каждый вдох был как глоток кипятка.

Орд Меллин, инженер броневой защиты, в своей кабине под куполом видел, как краснеют индикаторы теплозащиты. Один за другим. Как гаснут защитные контуры. Как плавится внешняя изоляция.

— Кай! — крикнул он в переговорное устройство. — Теплозащита! Три контура из семи! Ещё две минуты — и четвёртый!

— Держи, — ответил Кай Нурин. Два слова. Больше он не мог.

Анамезонные моторы ревели, толкая «Нооген» вверх, из плазмы, из огненного океана звезды. Но гравитация не отпускала. Тянула назад. Вдавливал. Сжимала. Шестнадцать g. Семнадцать. Восемнадцать. Цифры прыгали. Корабль падал и поднимался, падал и поднимался, как камень в кипящей воде.

На экранах, там, где ещё работали уцелевшие датчики, метались протуберанцы. Гигантские дуги раскалённого газа вздымались над поверхностью звезды и обрушивались назад, в белое, слепящее море плазмы. И в этом море, в этом аду, в этом котле, где горели и плавились внешние приборы «Ноогена», где обгорали антенны и датчики, где температура нарастала с каждой секундой, маленький земной корабль, обгоревший и оплавленный, рвался вверх.

## VI

Ниа Селен потеряла сознание. Ган Эрих, вдавленный в кресло, видел, как её голова запрокинулась, как побелели губы. Он потянулся к ней, но не смог. Шестнадцать g. Семнадцать. Тело не слушалось.

В каютах экипажа люди лежали в амортизационных креслах, придавленные, расплющенные, полуживые. Кто-то кричал. Кто-то молчал. Кто-то молился — не богу, в которого давно не верили, а чему-то древнему, первобытному, тому, что живёт в каждом человеке, когда он оказывается на краю бездны.

Мила Савин чувствовала, как кровь отливает от мозга. Перед глазами темнело. Она знала: ещё тридцать секунд, и она потеряет сознание. А потом — всё. Но она не могла пошевелиться. Не могла дотянуться до инъектора. Не могла крикнуть. Только лежала, придавленная, и смотрела в белый свет, льющийся сквозь стены.

И думала: Фай. Фай Родис была здесь, в предпоследнем прыжке. Она видела мокрые планеты инфракрасных солнц. Она вернулась. А мы?

В пилотской кабине Зен Тарин не видел ничего. Только белый свет. Только жар. Только чудовищную тяжесть, вдавливающую его в кресло, в пол, в корабль, в звезду. Его пальцы лежали на рычагах. Анамезон ревел. Корабль дрожал. Обшивка плавилась. Теплозащита горела.

Но он держал. Держал рычаги. Держал направление. Вверх. Из огня. В чёрную пустоту. В спасение.

Кай Нурин лежал рядом, расплющенный, с лицом, вдавленным в подголовник. Его губы шевелились. Он считал. Секунды. Теплозащита. Контуры. Один. Два. Три. Четыре. Пятый горит. Шестой горит.

— Зен, — выдавил он. — Ещё. Ещё держи.

— Держу, — прохрипел Зен Тарин. И это было последнее слово, которое он произнёс. Дальше была только тяжесть, и жар, и белый свет, и рёв моторов, и вой плавящейся обшивки.

## VII

Они вырвались.

Никто не понял, в какой момент это произошло. Не было резкого толчка. Не было внезапной тишины. Только постепенно, мучительно медленно, гравитация стала ослабевать. Шестнадцать g. Четырнадцать. Двенадцать. Десять. Восемь. Свет на экранах менялся. Из белого, всепоглощающего, слепящего — в оранжевый. Из оранжевого — в красный. Из красного — в багровый. И дальше — в черноту.

«Нооген» вырвался из атмосферы звезды, оставляя за собой огненный протуберанец разогретой выхлопом анамезонных моторов плазмы. Обгоревший. Оплавленный. С мёртвыми датчиками. С сожжённой системой ориентации. С четырьмя контурами теплозащиты из семи. С двадцатью пятью полуживыми людьми, вдавленными в кресла, не способными пошевелиться, не способными думать, не способными понять, живы они или мертвы.

Корабль уходил в космос. Неуправляемый. Без ориентации. Без связи. Без приборов. Только анамезонные моторы, ревшие на последнем издыхании, толкали его прочь от огненной бездны, прочь от звезды, из которой он вырвался, как мотылёк вырывается из пламени свечи — обгоревший, опалённый, но живой.

## VIII

Первым очнулся Кай Нурин.

Он лежал в пилотском кресле, и тело болело так, будто его пропустили через жернова. Каждая мышца, каждая кость, каждый сустав ныли тупой, глухой болью. Голова кружилась. Перед глазами плыли пятна. Но он был жив. И корабль был жив.

Он повернул голову. Зен Тарин лежал рядом, в кресле пилота. Его пальцы всё ещё сжимали рычаги. Сжимали мёртвой хваткой, даже в беспамятстве. Кай Нурин потянулся и коснулся его плеча.

— Зен. Зен!

Пилот не отвечал. Но дышал. Едва заметно, хрипло, но дышал.

Кай Нурин повернулся к экранам. Все были мертвы. Чёрные. Пустые. Ни одной цифры, ни одного огонька. Только один — самый маленький, резервный — мерцал слабым зелёным светом, показывая, что анамезонные моторы ещё работают. Ещё толкают корабль. Ещё уносят его от звезды.

Но куда? В какую сторону? В какую точку пространства? Без ориентации, без локаторов, без звёздных карт, без приборов — «Нооген» летел вслепую. Как бревно, брошенное в реку. Как щепка в океане.

Кай Нурин потянулся к переговорному устройству.

— Говорит командир. Кто жив — отзовитесь.

Тишина. Потом — хриплый голос Орда Меллина:

— Жив. Теплозащита — три контура. Обшивка прогорела в четырёх местах. Изоляция… Кай, мы не можем войти в нуль-пространство. Повторный прыжок невозможен. Аннигиляционная установка повреждена. Поля не уравновешены. Мы не можем.

— Понял, — сказал Кай Нурин.

Понял. Повторный прыжок невозможен. Нуль-пространство закрыто для них. Они не могут скользнуть на границу Тамаса, не могут пронзить спираль мира, не могут вернуться домой мгновенно. Они могут только лететь. На анамезонных моторах. В обычном пространстве. По спирали света. Тысячи лет.

— Мила, — позвал он. — Мила, ты жива?

Тишина. Потом — слабый, едва слышный голос:

— Жива. Ниа без сознания. Ган держится. Остальные… не знаю. Кай, мне нужно время.

— Время есть, — сказал Кай Нурин. И подумал: время — единственное, чего у нас теперь много.

## IX

«Нооген» удалялся от звезды.

Обгоревший, оплавленный, с мёртвыми глазами датчиков, с сожжённой обшивкой, с четырьмя контурами теплозащиты из семи, он летел в чёрную пустоту, оставляя за собой багровое сияние звезды, из которой вырвался. Протуберанец разогретой плазмы, вздыбленный выхлопом анамезонных моторов, медленно оседал, остывал, гас. И звезда — огромная, белая, безжалостная — оставалась позади. Всё меньше. Всё дальше. Всё слабее.

Но впереди была только чернота. И звёзды. Миллионы звёзд, равнодушных и далёких. Ни одна не была Солнцем. Ни одна не была Землёй. Ни одна не была домом.

В пилотской кабине Кай Нурин лежал в кресле и смотрел на мёртвые экраны. Зен Тарин дышал рядом, не приходя в сознание. Его пальцы всё ещё сжимали рычаги. Где-то в глубине корабля Мила Савин ползла по коридору к бесчувственной Ниа Селен. Ган Эрих сидел в вычислительном зале и смотрел на ленты машин, которые ползли, но не несли никакого смысла. Орд Меллин считал контуры теплозащиты и понимал, что их не хватит. Тия Крант настраивала волновые каналы и не находила ни одного. Лай Вестин и Сия Морин лежали в амортизационных креслах и не могли пошевелиться.

Двадцать пять человек. Живые. Едва живые. Но живые.

И «Нооген» летел. Неуправляемый. Не знающий, куда. Не знающий, сколько. Не знающий, хватит ли воздуха, энергии, пищи, тепла. Не знающий, встретится ли на пути хоть одна планета, хоть одна станция, хоть один корабль. Не знающий, донесётся ли его сигнал через тысячи световых лет до Земли, до Великого Кольца, до тех, кто ждёт и не дождётся.

Он летел. Обгоревший. Опалённый. Живой.

И в чёрной бездне космоса, среди равнодушных звёзд, среди ледяной пустоты, среди бесконечного молчания вселенной, маленький земной корабль, вырвавшийся из огненного ада звезды, нёс в себе двадцать пять жизней. Двадцать пять искр. Двадцать пять сердец, бьющихся в темноте.

И никто не знал, погаснут они или нет.

*Час Быка кончается, когда лошади укладываются перед утром на землю. Но до рассвета ещё далеко. И ночь бесконечна. И звёзды молчат.*

Попробую объяснить Квен, что надо исправить и переработать с учётом физики.

Спасибо, Квен! 

Очень хорошо! 

Но есть ошибки по физике и текст надо исправить и переписать заново сохранив всё основное. Скорректировав только на физику нахождения в атмосфере звезды.

1. Внутри корабля никакого белого света – только приглушённый светофильтрами в оптических окнах телескопов свет фотосферы звезды и полные тревожной индикации экраны после сгорания внешних датчиков. Мигание сигналов и вой тревожной сигнализации, голосовые оповещения автоматики корабля. 

2. Сразу, в первый момент навалившаяся гравитация от которой трудно дышать и невозможно говорить.

3. Никаких переговоров внутри экипажа. Каждый под тяжестью гравитации живёт и работает автономно, делая всё возможное и невозможное для спасения корабля.

Кто–то может и вспоминает Фай Родис, но каждый делает доведенные до автоматизма действия, чему учили, для спасения корабля.

Командир, пилоты, инженеры, астрономы, каждый наедине с собой и "с обрушившимися всей массой и навалившимися" "корнями вселенной" (я имею ввиду силу тяжести в 18 g) борется за выживание корабля. Пять или шесть потоков сознания, теряющих сознание и жизнь, но борющихся за спасение корабля людей в пилотской кабине "Ноогена".

Вариант 2

# Глава-приквел. Прыжок в бездну. Последний рейс «Ноогена»

## I

Каскадные корреляции легли в машины за сорок три дня до прыжка. Лай Вестин, первый астронавигатор «Ноогена», заложил последнюю программу и откинулся в кресле, разминая затёкшие пальцы. Рядом Сия Морин, второй навигатор, щурила покрасневшие глаза на ленту вычислительной машины, где бежали бесконечные ряды цифр точки входа и точки выхода.

— Точность до полумиллиарда километров, — сказала она, не оборачиваясь. — Для первого ЗПЛ это предел.

— Предел для машин, — поправил Лай Вестин. — Не для пространства. Анизотропия в районе четвёртого оборота сильнее расчётной. Я чувствую это.

В сфероиде пилотской кабины, подвешенном в центре купола «Ноогена», было теснее, чем на «Тёмном Пламени». Первый Звездолёт Прямого Луча строился в спешке, в лихорадочном азарте открытия, и его создатели не успели довести до совершенства всё, что требовало времени и спокойного расчёта. «Нооген» был кораблём-первопроходцем, и каждый его полёт оставался прыжком в неизвестность.

Двадцать пять человек на борту. Восемь бессменных водителей корабля и семнадцать специалистов экспедиции. В пилотской кабине — шестеро: командир Кай Нурин, пилот Зен Тарин, оба астронавигатора, астрофизик Ган Эрих и инженер броневой защиты Орд Меллин. Остальные — в амортизационных камерах магнитных шахт.

Четыре гигантские круглые шкалы загорелись одна над другой на вертикальной перегородке. Стрелки двинулись налево, вздрагивая и качаясь вразнобой. Кай Нурин склонился над пультом. Зен Тарин повернул красное колесо. «Нооген» дрогнул. Голубое пламя хлынуло на экраны.

И они вошли в нуль-пространство.

## II

Серая пустота. Ни верха, ни низа, ни света, ни мрака. Хрустальная колонна в центре кабины текла ртутной жидкостью, и малейшее замедление или ускорение её потока вызывало скачок стрелок и короткий требовательный гудок.

Лай Вестин смотрел на колонну и думал о Фай Родис. Она была здесь, в предпоследнем прыжке. Сидела в «гостевом» кресле, невозмутимая, с зелёными глазами, устремлёнными на серую пустоту за экранами. И молчала. Ничего не сказала о том, что видела. Ничего не сказала о том, что чувствовала. Только улыбнулась, когда они вышли. Улыбнулась и сказала: «Хорошая работа, навигаторы». И ушла в свою каюту.

Сия Морин почувствовала его взгляд и чуть повернула голову. Нет. Не сейчас. Сейчас — только колонна, только стрелки, только ртутная жидкость, текущая по спирали.

## III

Выход из нуль-пространства произошёл без предупреждения.

Не было толчка. Не было вспышки. Не было того мига, когда серое ничто сменяется россыпью звёзд. Было только одно: тяжесть. Мгновенная, всепоглощающая, обрушившаяся всей массой вселенной на каждое тело, на каждый атом корабля.

Восемнадцать g.

Кай Нурин не понял, что произошло. Он понял только, что его вдавливает в кресло с силой, от которой трещат кости. Грудная клетка не могла расправиться. Воздух не шёл в лёгкие. Рот открылся в беззвучном крике — голосовые связки не работали. Звук не мог родиться в горле, придавленном восемнадцатикратной тяжестью собственного тела.

Экраны. Экраны были мертвы. Не черны — мертвы. Ни одной цифры. Ни одного огонька. Только на одном, самом маленьком, резервном, металась тревожная индикация: красный, красный, красный. Мигание. Вой. Протяжный, нарастающий вой аварийной сигнализации, пробивающийся сквозь давление, сквозь тяжесть, сквозь звон в ушах.

И голос автоматики — бесстрастный, механический, равнодушный:

— Внешние датчики ориентации… потеря. Внешние антенны… потеря. Локаторы… потеря. Система ориентации… отказ. Повторный вход в нуль-пространство… невозможен. Аннигиляционная установка… повреждена. Поля не уравновешены.

Каждое слово падало как камень. Каждое слово отнимало одну надежду за другой.

А за оптическим окном телескопа, за толстым слоем светофильтров, за слоями затемнённого стекла, сквозь которые можно было смотреть без опасения сжечь глаза, — там было оранжево-красное. Не белое. Не слепящее. Приглушённое, отфильтрованное, но живое, пульсирующее, огромное. Фотосфера звезды. Поверхность солнца, на которую они вышли.

И вибрирующий звон аварийной сигнализации наполняющий помещения гибнущего корабля.

## IV

Зен Тарин лежал в пилотском кресле. Лежал — потому что сидеть при восемнадцати g было невозможно. Тело, вжатое в амортизационную форму кресла, весило больше тонны. Каждый палец на рычагах управления весил как молот. Кровь не поднималась к голове. Перед глазами плыли тёмные пятна, сужая зрение до узкого тоннеля, в конце которого мигал единственный живой индикатор: направление гравитации. Вниз. Только вниз. В одну точку. В центр звезды, которая тянула, давила, сжимала, вдавливала в себя.

Приборов не было. Локаторов не было. Датчиков не было. Только одно направление — вниз. И всё, что не было вниз, было вверх.

Зен Тарин не думал. Думать при восемнадцати g было невозможно. Мысли тонули, вязли, рвались. Работали руки. Руки, которые помнили. Руки, которые учили. Тысячи часов на тренажёрах. Тысячи аварийных протоколов. Пальцы нашли рычаги анамезонных моторов. Нашли вслепую, на ощупь, по памяти, по мышечному чувству, вбитому в нервы и сухожилия.

Вверх. Из огня. В чёрную пустоту. В спасение.

Рычаги не поддавались. Пальцы не могли их сжать. Восемнадцать g превращали каждый рычаг в неподвижную глыбу. Зен Тарин напряг всё, что было в нём. Всё, что осталось. Кровь хлынула из носа, тёплая, липкая, невидимая в полумраке кабины. Он не почувствовал. Он только давил. Давил на рычаги. Давил всей тяжестью придавленного тела, используя саму гравитацию как оружие против неё самой.

Анамезонные моторы взревели.

## V

Орд Меллин, в тесной кабине под самым куполом, выше пилотской, не видел ничего. Его каюта была без окон. Только экраны. И экраны были мертвы. Все, кроме одного, на котором металась красная индикация и ползла строка голосового оповещения:

— Теплозащита. Контур первый… потеря. Контур второй… потеря. Контур третий… критический. Температура обшивки… нарастает. Время до разрушения изоляции… четыре минуты. Три минуты пятьдесят секунд. Три минуты сорок секунд.

Орд Меллин не мог говорить. Не мог кричать. Не мог позвать. Он мог только работать. Пальцы на рычагах отражателей. Пальцы, которые не слушались. Пальцы, которые весили по килограмму каждый и отказывались сгибаться. Но он сгибал их. Сгибал. Сгибал.

Отражатели шаровых сгущений минус-поля. Единственное, что могло хоть на секунду ослабить давление гравитации на корпус. Не на людей — на корпус. Чтобы корпус не треснул. Чтобы обшивка не лопнула. Чтобы три минуты превратились в четыре. Четыре — в пять.

Он не думал о себе. Он думал о корабле. О куполе. О двадцати пяти людях в магнитных шахтах. О Фай Родис, которая была здесь, в предпоследнем прыжке, и которая не знала, что «Нооген» не вернётся.

Контур четвёртый. Критический. Три минуты.

## VI

Ган Эрих, астрофизик, сидел в вычислительном зале, придавленный к креслу. Перед ним ползли ленты машин, но он не мог их читать. Не мог поднять голову. Не мог повернуть шею. Кровь не доходила до мозга. Сознание мерцало, как свеча на ветру, гасло, вспыхивало, гасло.

Он знал, где они. Он знал, что это за звезда. Он знал её спектр, её массу, её гравитацию. Восемнадцать g на поверхности. Это было в расчётах. В расчётах, которые он делал для другой цели. Для другой точки выхода. Не для этой.

Его пальцы лежали на клавишах вычислительной машины. Пальцы не работали. Но он знал. Знал, что нужно. Угол. Угол подъёма. Единственный угол, при котором анамезонные моторы могут вырвать корабль из гравитационной ямы. Если угол будет меньше — они упадут. Если больше — моторы не вытянут.

Он не мог сказать. Не мог крикнуть. Не мог передать. Голос не работал. Связь не работала. Экраны были мертвы.

Но он мог написать. Пальцем. На панели. Цифру. Одну цифру. Угол. Он выдавил из себя последнюю каплю воли и провёл пальцем по панели: 34. Тридцать четыре градуса. И потерял сознание.

## VII

Сия Морин видела цифру. Видела боковым зрением, единственным, что ещё работало. Тридцать четыре. Она не знала, что это значит. Но она знала, что Ган Эрих не делает ничего напрасно. И она знала, что Зен Тарин не видит эту цифру. Зен Тарин смотрит только вперёд, в мёртвые экраны, в единственный живой индикатор направления.

Сия Морин не могла говорить. Не могла кричать. Но она могла стучать. Стучать по переборке. По металлу. Ритмично. Три удара. Пауза. Четыре удара. Тридцать четыре. Она стучала. Стучала, пока пальцы не онемели. Стучала, пока не потеряла сознание.

И Зен Тарин услышал. Не ухом. Ухо не работало при восемнадцати g. Телом. Вибрацией переборки, передававшейся в кресло, в кости, в зубы. Три. Четыре. Тридцать четыре. Угол.

Он не знал, откуда. Не знал, кто. Не знал, почему. Но руки уже поворачивали. Поворачивали рычаги. Тридцать четыре градуса. Вверх. Из огня.

## VIII

Лай Вестин не видел ничего. Экраны были мертвы. Колонна погасла. Нуль-пространство было закрыто. Навсегда. Аннигиляционная установка повреждена. Поля не уравновешены. Повторный вход невозможен.

Он лежал в кресле и дышал. Дышать было больно. Каждый вдох — как удар в грудь. Каждый выдох — как потеря чего-то последнего. Кровь стучала в висках. В ушах. В зубах.

Он думал о Фай Родис. О том, как она сидела в «гостевом» кресле. Как смотрела на серую пустоту. Как улыбнулась, когда они вышли. И ушла. И ничего не сказала.

Он не знал, что «Нооген» не вернётся. Он знал только, что нужно делать то, чему учили. Доведённые до автоматизма действия. Аварийный протокол. Пункт первый: обеспечить устойчивость корабля. Пункт второй: вывести корабль из зоны гравитационного захвата. Пункт третий: сохранить экипаж.

Пункт первый: не выполнен. Пункт второй: выполняется. Пункт третий: неизвестно.

Лай Вестин закрыл глаза. И продолжал дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Каждый — как последний. Каждый — как первый.

## IX

Голос автоматики не умолкал. Равнодушный, бесстрастный, механический. Он не знал жалости. Не знал страха. Не знал, что в кабине шесть человек, каждый из которых весит больше тонны и каждый из которых борется.

— Температура обшивки… критическая. Теплозащита… контур четвёртый потерян. Контур пятый… критический. Время до разрушения изоляции… две минуты. Одна минута пятьдесят секунд. Одна минута сорок секунд.

Красный свет. Мигание. Вой. Нарастающий, пронзительный, невыносимый вой, который не мог заглушить ничего, потому что нечего было заглушать. Тишина была внутри. В головах. В телах. В придавленных, расплющенных, теряющих сознание людях, которые не могли говорить, не могли кричать, не могли видеть, но могли двигать пальцами. Могли дышать. Могли давить на рычаги.

Анамезонные моторы ревели. Ревели на пределе. Ревели за пределом. Выли. Стучали. Вибрировали. И толкали. Толкали вверх. Из оранжево-красного ада фотосферы. Из гравитационной ямы. Из восемнадцатикратной тяжести. В чёрную пустоту. В холод. В невесомость. В жизнь.

## X

Зен Тарин не чувствовал рук. Не чувствовал тела. Не чувствовал боли. Было только одно: рычаги. Рычаги, которые он держал. Рычаги, которые он не отпустит. Не может отпустить. Не имеет права отпустить.

Кровь из носа текла по щекам, по подбородку, капала на грудь. Он не видел. Не чувствовал. Видел только одно: индикатор. Единственный живой индикатор. Стрелка которого медленно, мучительно медленно, поворачивалась. От вертикали. От направления «вниз». К направлению «вверх».

Градус за градусом. Секунда за секундой. Вдох за вдохом.

И в тот миг, когда стрелка прошла горизонталь, когда направление тяги анамезонных моторов стало не вниз, а вверх, когда «Нооген» перестал падать и начал подниматься, Зен Тарин потерял сознание.

Руки не разжались.

## XI

Орд Меллин видел строку на экране. Последнюю строку, которую он мог видеть:

— Теплозащита… контур пятый потерян. Контур шестой… критический. Время до разрушения изоляции… сорок секунд. Тридцать секунд. Двадцать секунд.

Он не мог ничего сделать. Контуров не осталось. Изоляция горела. Обшивка плавилась. Но корабль поднимался. Корабль выходил. Корабль вырывался из огненного ада, оставляя за собой протуберанец разогретой плазмы, вздыбленный выхлопом анамезонных моторов.

Двадцать секунд. Пятнадцать. Десять.

Орд Меллин закрыл глаза. И подумал о Фай Родис. О том, как она стояла у трапа и смотрела на купол «Ноогена». Как сказала: «Берегите корабль». И ушла. И больше не вернулась.

Пять секунд. Три. Две.

Обшивка треснула. Не лопнула — треснула. Тонкая, раскалённая, оплавленная трещина прошла по борту. Воздух не вышел. Давление снаружи было больше, чем внутри. Плазма не вошла. Корабль был уже на границе. На самой границе. На острие.

И вышел.

## XII

Не было толчка. Не было удара. Не было внезапной тишины.

Было только одно: тяжесть ослабла. Восемнадцать g. Пятнадцать. Двенадцать. Десять. Восемь. Пять. Три.

Каждое g уходило как волна. Как прилив, отступающий от берега. Медленно. Мучительно. Но неотвратимо.

И в тот миг, когда тяжесть упала до двух g, когда можно было вдохнуть полной грудью, когда кровь хлынула к голове, когда сознание вспыхнуло ярким, ослепительным светом, Зен Тарин открыл глаза.

Экраны были мертвы. Все. Кроме одного. На котором горела одна-единственная строка:

— Выход из атмосферы звезды… завершён. Курс… неуправляемый. Ориентация… потеря. Связь… потеря. Анамезонные моторы… работают. Запас энергии… минимальный.

Корабль летел. Неуправляемый. Не знающий, куда. Не знающий, сколько. Не знающий, хватит ли воздуха, энергии, тепла. Обгоревший. Оплавленный. С мёртвыми датчиками. С сожжённой обшивкой. С четырьмя контурами теплозащиты из семи.

Но живой.

## XIII

Кай Нурин лежал в пилотском кресле и дышал. Дышал полной грудью. Впервые за вечность. Воздух шёл в лёгкие свободно, легко, радостно. Каждый вдох был как глоток воды после пустыни. Каждый выдох — как освобождение.

Он не мог повернуть голову. Не мог поднять руку. Не мог сказать ни слова. Но он дышал. И корабль дышал. И это было всё, что имело значение.

Рядом, в кресле пилота, Зен Тарин лежал с закрытыми глазами. Его пальцы всё ещё сжимали рычаги. Сжимали мёртвой хваткой. Даже в беспамятстве. Даже на грани смерти. Пальцы не разжались. Не могли разжаться. Не имели права.

Лай Вестин лежал в своём кресле и смотрел в потолок. Потолок был тёмный. Тёмный и далёкий. И это было хорошо. Это было правильно. Потолок должен быть тёмным и далёким. Как космос. Как нуль-пространство. Как всё, что осталось позади.

Сия Морин лежала на полу. Она скатилась с кресла, когда гравитация ослабла. Лежала на холодном металле и дышала. Дышала. Дышала.

Ган Эрих не дышал. Он лежал в вычислительном зале, придавленный к креслу, с закрытыми глазами и остановившимся сердцем. Его пальцы лежали на клавишах. На клавишах, на которых он написал последнюю цифру. Тридцать четыре. Угол, который спас корабль.

Орд Меллин лежал в своей кабине под куполом и смотрел на экран. На экране горела одна строка:

— Анамезонные моторы… работают. Запас энергии… минимальный.

Он закрыл глаза. И улыбнулся.

## XIV

«Нооген» удалялся от звезды.

Обгоревший. Оплавленный. С мёртвыми глазами датчиков. С сожжённой обшивкой. С трещиной на борту. С четырьмя контурами теплозащиты из семи. С двадцатью пятью людьми, большинство из которых не знали, живы они или мертвы.

Протуберанец разогретой плазмы, вздыбленный выхлопом анамезонных моторов, медленно оседал, остывал, гас. И звезда — огромная, оранжево-красная, безжалостная — оставалась позади. Всё меньше. Всё дальше. Всё слабее.

Но впереди была только чернота. И звёзды. Миллионы звёзд, равнодушных и далёких. Ни одна не была Солнцем. Ни одна не была Землёй. Ни одна не была домом.

Корабль летел. Неуправляемый. Не знающий, куда. Не знающий, сколько. Не знающий, хватит ли воздуха, энергии, пищи, тепла. Не знающий, встретится ли на пути хоть одна планета, хоть одна станция, хоть один корабль. Не знающий, донесётся ли его сигнал через тысячи световых лет до Земли, до Великого Кольца, до тех, кто ждёт и не дождётся.

Он летел. Обгоревший. Опалённый. Живой.

И в чёрной бездне космоса, среди равнодушных звёзд, среди ледяной пустоты, среди бесконечного молчания вселенной, маленький земной корабль, вырвавшийся из огненного ада звезды, нёс в себе двадцать пять жизней. Двадцать пять искр. Двадцать пять сердец, бьющихся в темноте.

Шесть из них — в пилотской кабине. Шесть пар рук, которые не разжались. Шесть пар глаз, которые смотрели в мёртвые экраны и видели жизнь. Шесть потоков сознания, угасавших и вспыхивавших, терявших и находивших, боровшихся и побеждавших.

И никто не знал, погаснут они или нет.

*Час Быка кончается, когда лошади укладываются перед утром на землю. Но до рассвета ещё далеко. И ночь бесконечна. И звёзды молчат.*

Конечно, это очень условно, что на совершившем прыжок через нуль–пространство "Ноогене" не работают магнитные гасители инерции, но чего не бывает в Космосе! 

И космонавты в капсуле спускаемого аппарата без скафандров и пилоты и пассажира ЗПЛ в пилотской кабине тоже без скафандров.

Могли и магнитные гасители инерции не включить.