Запар не зашквар - или как не писать, когда хочется, но нет возможности?

Дратути-дратути – ма дорогие-любимые, все заходилы и мимоходилы странички любезного вашего афтара и словоблуда со стажем без оного! Всем привитаньице, ваше здоровьице!


Уффф... как давно не писал ни сюдыть, ни в свои присноопусы. Как возвратился к водительству - времени стало ещё трижды меньше, чем было до этого (ну не сидеть же в вечнОм отпускУ без работы, стругая рассказы и повести и не имея деньгИ? Право так, не соврамши - засим мы арбайтим.
И дело то тяжкое. Летом, бывало, с восьми до восьми за рулём, возвращались и позже на базу (а к тому ещё час-другой, как удастся добраься). Моя дорогая и благоверная горько вздыхала - что, мол, ты как снова на фуре, лишь ночью спишь дома. Так в том хоть отличие, правда - хоть всё же, порой, хочу снова уехать - надолго, всерьёз, на каденцию в месяц-четыре, а не на пять дней. Пачиму - дело личное... Но уж не будем.
Пока что я тут - убираю по сёлам и дачам навоз разный мусор, копаюсь в вонище с червями, и езжу по е..Еням диким и непролазным, где МАЗ проезжает. Копаюсь в грязи, чтобы вырыться (если зарылся, дурак), и хожу за пять-семь километров за трактором, коль не отрыться уж, сев где по ступицу.


Так с чего это всё? Вам же вряд ли по нраву читать, как чиню и меняю что - фильтры, тросы и прокладки, форсунки и трубки в своём пепелаце крылатом? (ха-ха  - ездил с марта на разных машиных, попробовал пять уже)
А о том, что писАть-то хочу - но не пишется. Времени нет, как домой приползаешь под ночь, а ещё надо жрать приготовить на завтра, из банки чтобы есть на ходу, за рулём пригазуя, летя в новый пункт. Дома дети, жена, кошка тоже - и всем подавай то-сё. Труд и внимание. А не то то оценки вдруг вниз, то мозги выедают, то полный лоток неприятностей ))) Дело житейское.
И на всё это и время то надобно (((

В общем - как в марте я кончил свою "фэнтэзЮ", так с тех пор разве что лишь на конкурс слепил три рассказика (вправду - четыре) - а вот на крупное...
В долгой тщетой работе висят два проекта. Не буду пока что деталей, бо даже не знаю - смогу дописать ли те, сплесть те сюжеты и образы - но я пытаюсь. Вот так вот. Опять же то эпос - угрюмый и мрачный, как жизнь наша с вами, без латок прикрас с украшеньями.

Вы пока что не ждите - но вот вам (кому для затравки, кому - в утешение) два малых кусочка. Один - воплощение великолепного чехословацкого фильма "Маркета Лазарова" в прозе (но нет - то не фанфик, противные - это своё, так сказать, изложение схожей истории может быть, мрачной и тёмной - замешанной на антураже условного "угро-германского" пограничья о лютой семье раубриттеров и их конце - неспособной понять перемены времён.
А второй - это "вбуквелл" по сеттингу "Бури", за тридцать семь лет до событий её в землях юга - с борьбой городов и семейств, в антураже "Италии" но с колоритом конечно же южно-немецким.
Валяйте, читайте что есть пока. Может быть, будет и больше... не знаю. Мне МАЗ ещё надо чинить, техосмотр на неделе - менять там колодки и краны по воздуху, восстановить габариты и распределитель гидравлики снова шаманить (а то как свинья на забое течёт - от вибрации всё расшурупилось, чтоб его...)

В общем, таконьки, ма дорогие-любимые и проходилы.
Да - жёсткое +18, чтобы не возмущались потом, что де пить валерьянку вам надобно. Мы же не Шендеров - но пишем гадкое, о людЯх и делах их тех гадкостных.


"Она так и взирает, застыв средь толпы, как воители маргера тянут на круг колеса человека. Как помощники мейстера в алом поспешно и ловко свивают узлы, притянув обречённого к дереву, как тот мычит – неспособный ответить спустя месяц пыток. Как скрипит под ногами помост, когда мейстер берёт в руки штырь – длинный кол из железа с оплетенной ручкой. Как резко взмывает в синь неба предмет, что несёт воздаяние – силу закона их маргера Нойштена Карглера, чья власть назначена волей их кенинга Альперика.

Толпа воет и громко ликует, когда толстый лом ударяет в руку, в кость предплечья. Она слышиат хруст – глухой хруст человеческой кости. Осужденный молча шипит, прокусив себе губы. Кровь льётся ему по щекам. Весь упрямый и жёсткий, непримиримый и злобный, безжалостный – он и к себе сам таков, принимая своё воздаяние. Знает за что.

Лом в руках мейстера снова взлетает, готовый опять разогнаться в падении – и после снова удар. Кость хрустит, и второе предплечье у Филина сломано волей их маргера – всласть отдававшего пленнику ворох обид с прегрешениями.

Она чуть закрывает глаза, осторожно прислушавшись к стуку в груди её. К стуку внутри, что стучит где-то ниже. А затем смотрит вдаль, пока мейстер, подняв кверху штырь, полукругом обходит лежащего Филина. У подножия лобного места ликует толпа – даже если и кто среди них, кто питает тут жалость, никто не рискнёт проявить её вслух перед воинством маргера – и перед сидящим в носилках под крышей из шитой парчи самим первосвященником всех земель Грата и Нижней Херусии Видукиндгертом – кто смотрит спокойно и твёрдо, уверенно. Там ни слезинки от горечи – что его месть не окончена, что лихоимцы ему не вернули племянницу – только спокойствие, как у охотника, кто истребил в доме крыс.

Лом взлетает опять – и голень с глухим хрустом ломается надвое, перегибаясь в оковах на угол, как ручка у куклы из тряпочек. Ликует толпа, наблюдая за казнью разбойника. Молча ликует она, вспоминая те месяцы в логове их на болотах за Легенцем, в топких петлявых излучинах Совицы, в ветхих стенах замка Дёубиц – дома их рода, в Высоком Валу. Вспоминает всё то, что случилось в тех стенах, под дубом Собачьим и там, на пронзённом ветрами пустынном просторе полей её выезда из Магенберга в далёкий Дьёшкершер – к её жениху Улле Твёрдому, сыну и престолонаследнику Унгрии. Всё, с чего она ныне стоит тут неузнанной – переодетой и чуть-чуть ссутуленной, с крашеным взваром ольхи чуть подстриженным волосом и куском мяса за левой щекой, что меняет лицо ей и голос.

Первосвященник сидит далеко. Его руки спокойно сжимают навершие посоха – дядя спокоен, и просто взирает на то, как вершил маргер суд – как идёт справедливость. На то смотрит сейчас и она – ощущая всё то же, что и Виндукиндгерт  Магенбергский, святитель при кенинге и его верный десница, сошедший сюда в эту грязь ради зрелища – будучи ликом того, ликом власти, закона, какой и вершит на помосте в червлённом своём одеянии мейстер.

Она как и дядя теперь ощущает всё то же – пусть будучи даже вдали от того, много дальше той сотни шагов между ними, чужих ей одежд и обличья.

Толпа воет, плюя на помост. Воздух реет проклятьями, руганью. Стража безмолвствует. Филин хрипит, разрываемый сталью. Его кровь сочится на доски. И молча, спокойно взирает на казнь её дядя, сжав пальцы на посохе первосвященника.

Она с жёстким спокойствием ждёт, наблюдая за казнью. Возмездием. Сердце стучит – как-то резко и быстро – не глядя на то, что в нём радость от зримого.

«Людоубийца. Разбойник. Грабитель. Мучитель безвинных и беззаконник. Преступник, нарушивший все повеления кенинга» – так раздаётся в ушах, когда писарь читает из свитка слова приговора, скреплённого оттиском длани владетеля – знаком древнейших времён, когда власть утверждала свою непреложную волю не знаком печати ещё.

Она знает, что всё это правда. Что скрежет клещей, скрип верёвок и хруст живой плоти заслуженны, верны – и рада тому, как и всякая жертва порой рада видеть мучителя тоже поверженным, всласть воздаяние то получаемым. Но на душе неспокойно.

Дядя, молча внимавший трудам людей мейстера, кратко взметает вниз палец. И надевает на длани перчатки – такие же алые, как и та кровь, что багрит помост казни. Мейстер ловит тот знак, и по воле Видукиндгерта вздымает топор.

Его лезвие словно звезда – как блеск света в ночи – отражает луч солнца. Длань  закона вершителя крепко хватает разбойнику волосы – и сталь секиры, взмыв кверху, летит резко вниз. 

Хруст костей. Треск колоды. Вой люда вокруг. Она смотрит, сжав зубы. Ни мышцы не дрогнуло в лике её, видя это. Всё то справедливо – та лужа, что множится там под ногами у мейстера, кто взметнул руку ввысь, подняв голову Филина. Губы её шевелятся, глаза шевелятся, как будто за смертью там видя вокруг себя.

Люд дико воет. Свистит. В голову летит грязь, камни, яблоки.

«То воля кенинга» – так оглашает то писарь, держа в руках свиток.

Возмездие взято. Чужими руками. Но ей и того предостаточно. 

Время уйти.

Но она не уходит. 

Тревожно стучит в груди сердце. Как птица о клетку. Его стук о рёбра пугает её.

Она знает – что это не всё.

«Да свершится суд правый над Дёубицами» – молвит вновь писарь.

Первосвященник опять машет пальцем, взирая на алый помост, где помощники мейстера сыпят опилки. От крови их ноги скользят. Суд не должен прерваться. А он ещё не завершён.

Толпа, распалясь, ждёт суда. Под те вопли и гнев на помосте являются стражники. Между их копий и стали клинков видна тень в грязном рубище. Люди мейстера ждут, и в их руки швыряют ещё одного – к месту казни.

Крик на миг застывает в её рту, на самых губах – когда в тени того Гертехильда зрит Ханнеса. Младшего из сыновей Херца Филина. И человека, кто стал ей так дорог…

Первосвященник кивает. И в эти мгновения, прежде чем мейстер берёт в руки лом, женщина вновь вспоминает те дни, ту поездку в обозе к границам Херусиии с Убрией – и ту дорогу сквозь пустоши с топями в землях у Дёубицев, где тёмный рок преломил прежний ход её жизни…"



И второе

"Бьёт набат на вершине звоницы дворца всех семейств Аскхаддгейрда. Час действовать. Стайн как стрела устремляется к двери. За ней, приоткрытой, видна спина Эйхе, главы дома Транк – их врага. Старик сгорблен как крюк, преклонённо застыв у подножия статуи с ликом их Благо Дарующего. Взор Доннере суров, и внимает того бормотаниям.

Время свершить воздаяние.

Бьёт набат на звонице. И Стайн уже знает, что там происходит снаружи. Молись, старый червь – то последняя ночь, когда дом твой вдыхает цветение ясеней их городища – и скоро уйдёт в темноту, в тлен минувшего, в прах.

А они будут жить. Она будет с ним рядом – как ныне, его прикрывая спину. Её поступь неслышна, но Стайн это чувствует.

За стенами дворца всех семейств слышны крики. Союзники дома Вайс, Старкеры – как и все те, кто прибыл к ним от ёрла – уже, верно, принялись действовать – как и условлено было – и все, кто за Транк, к утру будут мертвы. То снаружи…

А тут, у дверей в зал святилища, в сердце дворца, будет сделан последний штрих плана – короткий, но жирный, решающий. Даже ветшавшая и полуразумная крыса должна быть мертва – как верхушка семейства, что годы с десятками лет на пути дома Вайс. Ветер бури сметёт их во тьму, когда меч в руке Стайна вонзится в спину старика, кто согнулся в молитве. Какие-то десять шагов, за какими победа.

Кроволивец взмывает в удар. Его жало как молния смотрит в спину старой крысы, нацелив свой шип меж лопаток, где сердце. Хоть нет – пусть сдыхает подольше, тот слизень, их враг. И шип метит правее.

Бьёт набат за стенами. Слышны крики, вопли, ржание, грохот железа. Ту ночь нарекут, может быть, и Багряной Вечерней – в грядущем, быть может. Его кроволивец летит как стрела, метя чётко, уверенно, в цель.

Ещё пара шагов…

Стайн как плавленый воск оседает на спину. Его кроволивец со звоном бренчит по раскрашенным доскам цветных половиц, исчезая меж лавок. В ушах резкий гул, голоса как из бездны, набат чуть стихает.

И скоро стучит его сердце. В спине разливается боль.

Её шагов тоже не слышно.

Неужто их предали? Кто же ошибся? И как? 

Было глупо – так глупо – рискнуть лишь вдвоём, ему с ней попытаться проникнуть в святилище, тщетно надеясь что Транк не хранят их вождя, что старик в одиночку тут молится перед сражением, набожно чтя лики Благо Дарующего с прочими из жизнедавцев.

В глазах расплывается. Свечи у лика Доннере трещат, и их пламя танцует по стенам, мерцанием сполохов прыгая с камня на камень.

Старый Эйхе, вздыхая, с усилием тяжко встаёт с колен на ноги, и оборачивается взглядом к лежащему Стайну. В глазах их противника горький укор – и печаль с сожалением.

Где же они просчитались? И как? 

– Глупо, юноша. Глупо. И так ведь напрасно…

В ушах мимо воли звучит окрик Краусса – мёртвого вот уж седмину как – в тот самый миг подозвавшего сына Айсхорна и третьего в младшей их ветви наследников Вайс – когда тот рассказал ему новость ту.

– Стайн!

ШАГ 1. ПОГРЕБЕНИЯ, ВЛАСТЬ И НЕРАВНАЯ СВАДЬБА

– Стайн!

Сын Айсхорна морщится, слыша как Краусс его отвлекает от книги. Но поднимает глаза, встретив взор сына дяди Айсберта, спешащего прямо к нему.

–Стайн, да брось ты свою писанину! Ты слышал, что Транк новым скерре избрали того старикашку вонючего, этого Эйхе?

Сын дяди как куль шумно падает задом на стул, приминая лежащие свитки.

–Кого? 

–Ну ты что, не слыхал? Этот гриб старый, сын Харлаберта, кто выжил давно из ума – и его эти свиньи, кто выжил, назвали своим новым скерре!

Краусс ловко хватает бокал, из какого пил Стайн, и глотает хмель жадно и быстро – совсем не смакуя сок лоз Аскхаддгейрда, чьи вина так славятся.

–Он же стар уже… Сколько ему– за все семьдесят?

–Да, пожалуй, и больше! Под восемьдесят! И ты представь – он недавно женился!

Сын Айсберта громко хохочет, и Стайн недовольно стирает со свитков его брызги слюней, нахмурясь.

– Нашёл себе вдовушку?

–Что там! Девицу, едва лишь семнадцать той!

Краусс хохочет.

–Потянуло на свежее старого дурня! Видать, ещё может!

–Утихни. Ко змеям ту свадьбу его. Значит, Транк не нашли кого лучше, что старого Эйхе вернули возглавить их дом?

–Ну так – мы же их славно подрезали на карнавале! И скере их прежнего, и всех трёх братьев, и кучу их шавок. Вот и осталось что есть, раз ту ветошь они из ларца вновь достали!

Стайн не участвовал в том. Он, нахмурясь, под хохот приятеля думает, стиснув виски себе пальцами – что за тем следует, и что грядёт уже скоро. И отчего всё пошло только так, как теперь оно деется – в давней вражде двух домов, что недавно вскипела как жар, угрожая пожарищем.

Если их дом Вайс прибыл в Твердь Ясеней пять как веков назад, то вот сами Транк жили тут издревле – с самых начал Аскхаддгейрда, ещё до того, как пришли сюда с севера дети Горящего, Дейна народ – захватив эти земли и вплавив те в общий венец их огромной державы, лежащей от океана на западе и до гор Эйрэ к восходу, от северных пустошей и до Гор Юга, на коих лежали все вольные земли и города, как и их ненаглядная родина.

За века жизни тут Вайс семейство возвысилось, стало богаче, чем прочие – и взяло верх в той борьбе за власть – если бы не Транк… их извечные недруги. Или соперники. Крови немало пролилось за эти года, когда два древних дома сводили тут счёты, борясь за влияние над остальными.

Богатством для Вайс была шерсть – их стада дали лучшие нити, какие в сукно затем ткались, давая доход. Нет в том равных средь всех, кто бы мог состязаться – чья ткань с пряжей были бы лучше. И так до сих пор было – так то и будет. Сам Стайн в это верил.

А Транк были славны во многом. Творение снадобий с зельевариением, торг с ростовщичеством – всякое – что составляло богатство тех. 

Разные, как бы казалось – их интересы отнюдь не лежали отдельно, как было бы то очевидным – и даже в таком крупном городе как Аскхаддгейрд, кой звался средь здешних людей Эшшенхюгль."