А вам снятся сны?

— Я хочу выпить за их здоровье! Я хочу выпить за здоровье их мужчин! , — древний боевой клич срывается сам, когда ты выкручиваешь ладонь одного из самых надоедливых — пусть попляшет вокруг на болевом, пока не подоспели старшие. Да и кто тут из старших, водитель автобуса? Сопровождающий-развлекающий? Тебе, даже тебе — на один чих, соплей перешибить можно. Без всяких фокусов.

Тебе одиннадцать. И ты уже можешь (и должен) носить традиционное длинное кавалерийское одеяние. Чёрное, шуршащее и почти негнущееся. Дань традиции. И суровая необходимость.

Это единственный материал, способный сдерживать электромагнитные импульсы твоего тела.

Взрослым не помеха, а тебе до поры — честь.
И смирительная рубашка.

А начиналось всё мирно, как всегда. Ехали на экскурсию в какую-то образовательную фигню, занимались всякой ерундой по пути, по предложению сопровождающего из местных. И ты даже сказал по паре приятных и правдивых фраз нескольким одноклассникам, задание такое было.

А потом это чудло выпятило свои ноги прям в проход на тебя и смотрит нагло, как будто главный здесь. Фиг! И вообще достало. Всё достало.

— Я хочу выпить за их здоровье!

И тут тебя пригвоздило к стене. Уже не в автобусе, нет. Снаружи. Телом, в таком же как у тебя одеянии, ты узнал по воротнику. Но взрослым. И вторая фраза клича оборвалась на невнятный хрип — сложно говорить, когда тебя вжало в высокий придорожный отбойник.

— Ты хоть знаешь, что кричишь, щенок? — голос низкий, спокойный, и от этого спокойствия было гораздо страшнее, чем если бы он орал.

Знаешь. Конечно же, знаешь. Не зря мать заставляла учить наречия Эпохи Третьего Образования. Древний клич степной конницы. Ритуальная фраза перед началом резни. «Я хочу выпить за их здоровье» — это не тост. Это обещание. Ты выпьешь их кровь. А продолжение про здоровье их мужчин — это даже хуже. Это значит: мужчины умрут последними. После того, как увидят всё остальное.

Клич не произносили просто так. Только перед боем. Только когда намерения окончательны.

А ты… ты просто устал. Устал от духоты в этом негнущемся мешке. Устал от дурацких заданий. Устал от того, что тебя всё время контролируют, проверяют, поправляют. А когда этот кретин вытянул ноги в проход и уставился на тебя, ты просто крикнул, потому что хотелось, потому что кисть этого гада уже была в захвате и он так смешно дергался и пытался достать тебя другим кулаком. Внутри под диафрагмой было щекотно и приятно, губы расползались в улыбке как от хорошего вина.

Не всерьез же, так, просто слова, просто пар выпустить. Но твои слова это не просто слова и ты об этом знаешь и всегда знал, просто забыл. Или не подумал. Или решил, что разок можно и ничего тебе не будет. А теперь взрослый держал за горло. Не душил, но двинуться было невозможно.

Ты видишь только его глаза над высоким воротом, такие же темные, как ткань и вдруг понимаешь: дело не в том, что ты напугал одноклассников или сорвал экскурсию, дело в том, что ты сказал это вслух в автобусе. Среди людей, которые знают язык. Сказал и ничего не сделал. Но это не имеет значения. Любой из них теперь имеет полное право потребовать сатисфакции. Или просто ответной резни.

— Мне одиннадцать, — выдавливаешь ты сипло, как будто это оправдание.

Он молчит долго. Потом резко разжимает пальцы и ты сползаешь по отбойнику, потому что ноги не держат.
— Именно поэтому ты ещё жив. — Он отступает на шаг, чёрная ткань шуршит, как крылья. — Одеяние сдерживает внутренние токи. А вот язык, как видишь, нет. Подумай об этом, прямо сейчас.

И вот ты сидишь на раскаленной двумя солнцами земле, трёшь саднящее от хвата горло и смотришь, как он уходит обратно к автобусу, на ходу поправляя серую хламиду местных поверх одеяния. Сопровождающий-развлекающий. Типа. Ага.

Ты честно пытаешься думать хорошенько, как и велели. Но не получается. В голове звенит и от удара, и от мысли: ты едва не развязал кровавую вендетту. Случайно, просто потому, что тебя взбесили чьи-то ноги в проходе, потому что было жарко и душно, просто потому что почему бы и нет.

Раскаяния не было, была обида на то, что тебя не предупредили, что ты не единственный хищник в автобусе, что есть взрослые. Это было нечестно до слез.

Ты собираешься с мыслями и силами чтобы вернуться в салон, а пока сидишь и смотришь на автобус, жёлтый, туристический, нелепый. Внутри — тридцать два твоих одноклассника, сквозь окно видно. Не подошли к стеклу, сидят, как приклеенные. Из них половина, наверное, до сих пор не поняла, что случилось: подумаешь, подрался, подумаешь, крикнул что-то. Но другая половина...

Вот Димка из первой четвёрки, он смотрел на тебя в упор, когда ты выкручивал руку тому придурку, смотрел и молчал. И лицо у него было не испуганное, а какое-то слишком взрослое. Понимающее. У его семьи есть право ношения оружия - старый род, ещё с Первого Передела. Если кто и мог узнать клич — то он. Услышал, узнал и зауважал теперь, хотя никогда друзьями не были. Горные со степняками редко дружат. Но один хищник всегда уважит другого, если угодья не пересекаются. С Димкой делить было нечего, до сегодняшнего дня вы друг друга в расчет не принимали, теперь - придется.

Или Алена. Ты ей утром говорил приятное и правдивое, по заданию: «Ты хорошо рисуешь небо, получается похоже». Дурацкое задание, еле придумал что сказать. Но она тогда улыбнулась, а теперь, когда тебя выволокли из автобуса, она сидела и смотрела в пол. Не в окно. В пол.

Ты поднимаешься на ноги. Земля под тобой — не земля даже. Какой-то слежавшийся гравий, пыльный, серый - обочина федеральной трассы. Вокруг — поле, лесополоса вдалеке, небо низкое, будто придавленное, не то высокое и светлое, что на Аленкиных рисунках. Желтый автобус. И ты.