Зависть и чужое счастье

Счастье — штука слишком многогранная и хрупкая. У тебя может быть всё, но нет любимого человека — и пустота. Есть любовь, но нет денег — и снова тупик. Есть машина, но нет друзей. Есть работа, но нет признания и успеха. У тебя есть буквально всё, но тебя не ценят и не уважают — и вся конструкция рушится. Настоящее счастье требует, чтобы слишком много вещей сошлось в одной точке и чтобы все хотелки были реальны и достижимы. Именно поэтому оно такая редкая птица.

Но жить-то дальше как-то надо. И когда изменить ничего не получается, у человека остаётся единственный проверенный механизм защиты — обесценить то, чего он лишён, и тем самым смириться со своим тихим несчастьем.

Отсюда и берутся все эти спасительные мантры: «Машина мне не нужна, от неё одни расходы», «Секс в жизни не главное», «Не хлебом единым жив человек» (хотя смысл фразы был совсем в другом), и вечное, коронное — «Не в деньгах счастье» да «Все богатые — воры и сволочи, честным трудом столько не заработать». Всё это не философия. Это судорожные попытки убедить себя, будто тебе вовсе и не нужно то, чего до боли хочется, но чего у тебя нет.

Из этой же оперы и утверждения, что мои рассказы — это на все 100% нейросеть. Ведь признать чужой труд или талант — это расписаться в собственной несостоятельности. Куда проще обесценить: мол, за него всё написал алгоритм. А проверить текст детектором ИИ людям банально страшно. Вдруг и вправду сам написал? Как тогда с этим жить?

Недавно прочитал в ленте меткую фразу: «Все в России ненавидят Америку и мечтают о грин-карте». Кажется, это вообще зашито в нашей ментальной оптике: завидовать, но внушать себе , что истово любишь своего барина или помещика. Превозносить Сталина, перемоловшего миллионы судеб и забравшего кого-то из каждой второй семьи — ведь если тиран объявлен «великим», ему прощают любую кровь. Мечтать об уравниловке, чтобы не было богатых, сначала расстрелять, а потом канонизировать. Просто потому, что нужно как-то заглушить бессилие перед реальностью, которую ты не способен изменить.

Каждый спасается как может. Одни пытаются скупить этот мир с потрохами, другие одержимо гонятся за иллюзиями, третьи объявляют счастье фикцией. Четвёртые, на манер индусов, уверяют себя, что в следующей жизни воздастся, а значит, здесь надо выстрадать норму — и начинают упиваться собственными мучениями. Пятые изобретают хитроумные кармические концепции: мол, предки нагрешили, а я лишь расплачиваюсь за чужие грехи. Шестые топят реальность в алкоголе и наркотиках. Есть седьмые, восьмые, сотые...

Человек годами впитывает всё это, как губка. А когда внешние обстоятельства начинают сжимать его тисками, наружу неизбежно выплёскивается то, чем он на самом деле наполнен: зависть, глухая злоба, чернота. И лишь в редчайших случаях — чистая любовь.

Эта броня сидит так глубоко, что человек панически боится признаться в правде даже самому себе. Ему кажется, что сними он этот панцирь — и мир вокруг превратится в нестерпимую пытку и боль. Он готов даже умереть, только бы не смотреть фактам в лицо. Так устроены абсолютно все люди: и те, кто жил до нас, и те, кто живёт сейчас, и те, кто ещё родится. Именно поэтому при виде по-настоящему цельного, счастливого человека рядом почти невозможно найти того, в чьей душе не шевельнулась бы тёмная зависть.

И в первую очередь это касается меня самого. Я точно так же смотрю на этот мир через призму собственных обезболивающих, с той лишь разницей, что готов себе в этом признаться. Есть и во мне что-то духовно-венерическое, и, кажется, не так уж и мало.