Кусочек. По-братски

— ...А можешь вспомнить, когда у тебя были самые сильные чувства?

На перемазанном пылью лице появилось подобие усталой улыбки.

— Могу. Самые сильные чувства у меня были... два раза в жизни, — медленно заговорил Дед, от усталости и холода он с трудом шевелил потемневшими губами. — Первый раз — когда сын родился, потом — когда родилась дочка.

— А здесь? — Штык повел глазами вокруг.

— А что здесь? Здесь — работа...

Дед шевельнулся, пытаясь устроиться поудобнее. Но тут, один хрен, хоть как повернись, все равно жестко. А главное очень холодно. Лежанка, устроенная на куче бетонной крошки, застеленной ковриком-пенкой, единственный вариант спального места в этой промозглой берлоге. Из провизии осталась пара шоколадных конфет, их Штык аккуратно разделил на восемь частей. Воду, продукты, боеприпасы должны были подвезти еще двое суток назад. Но вражеские дроны не давали даже носа высунуть из укрытия.

И все же им повезло, они заняли брошенный блиндаж, оборудованный в бетонном кольце, вкопанном в землю, с крепкими ступенями на входе. Боевая двойка, Дед и Штык, успели заскочить сюда на рассвете, в последний момент заприметив щель в земле. Коровник, в котором они закрепились накануне, из которого прикрывали огнем группу штурмовиков, размолотил танк. Сучья «коробочка» подкатила в ночи и начала в упор расстреливать и без того дырявый коровник.

Им повезло. Успели заскочить.

Почти три часа минометы, артиллерия и дроны утюжили этот пятачок. Потом обстрел сдвинулся дальше, грохот разрывов и содрогание земли медленно откатывались в сторону отступающего противника. Но небо по-прежнему тревожно гудело и жужжало десятками кровожадных «птиц», не оставляя никаких шансов выбраться. Зимний день короток, а по темноте, глядишь, и посылочка прилетит, а если совсем повезет, то придет и долгожданная смена.

Штык поежился. В берцах начали каменеть промокшие носки, ноги совсем заледенели. Надо подвигаться. Вдруг шевельнулся защитный полог, прикрывавший вход... Из-под края тяжелой ткани на бетонный пол скатилась с глухим стуком какая-то штуковина.

— Еть...тицкая сила, — вырвалось у Штыка.

Бойцы прижались друг к другу. Сколько там запас у этой хрени, восемь секунд, одиннадцать? Сейчас рванет и разнесет на атомы, размажет ровным слоем по бетонному нутру этого скорбного колодца...

Но ничего не произошло. Оба тихо выдохнули.

— Дед из дэд? Не сегодня, — прошептал Дед и криво улыбнулся.

Штуковина оказалась жестяной банкой с блиндажной свечой. Штык прислушался, затем осторожно заглянул за край полога.

— Никого, — буркнул он и с подозрением посмотрел на жестянку. — Ни хрена не понимаю.

Край полога снова шевельнулся и в блиндаж кубарем вкатилась... кошка. Взъерошенная, грязная, с обломанными усами и нелепым нежно-розовым носом на перепуганной морде. Она вскочила и начала гонять лапой банку. Пару минут бойцы наблюдали за этим «футболом», а потом их накрыло волной нервного смеха.

Кошка погоняла свечу-блиндажку, а потом улеглась вокруг нее меховой баранкой. Дед хмыкнул и полез в бездонные карманы замызганного бушлата в поисках зажигалки. Наконец картонный штырек фитиля в банке занялся ровным, плотным огоньком. Бойцы протянули к огню покрасневшие от холода руки.

— Нормально, — подытожил Дед, — теперь до ночи точно не околеем.

Как-будто в ответ странная кошара подошла к Штыку, сипло мяукнула и потерлась о его ногу.

— Рассказать нашим — не поверят, — проговорил Штык.

— Почему не поверят? Солдатское радио и не такие чудеса приносит.

Отогрев руки, Дед достал кусочек шоколадной конфеты, положил в рот и начал посасывать, прикрыв глаза.

— Ты про Лунную Девку слышал? — спросил он.

Штык отрицательно мотнул головой и закинул в рот кусочек своей конфеты.

— А я слышал. Дичь, конечно, но на войне и не такое рассказывают, — философски заметил Дед. — Чаще всего, конечно, просто окопные сказки, но бывает, что и чистая правда. У меня дома тоже кошка есть, дочка притащила. У них теперь там любовь взасос.

— А я кошек не люблю, — сказал Штык и пожал плечами. — Вонючие, шерсть везде. У моей Светки был кошак, наглый и тупой. Жрал как бегемот, мой любимый рюкзак обгадил, сволочь. Если б не Светка, оторвал бы башку на хрен.

Кошка внимательно слушала, устроившись под ногами у Штыка, и , казалось, ее ничуть не задевали его слова. Она не мигая смотрела на огонь блиндажной свечи, который отражался в ее расширенных черных зрачках.

— Время есть, спи, — предложил Дед.

Штык кивнул, сунул руки под мышки, съежился и заснул.

Дед поворочался, вытянул ноги, пристроил подошвы чуть не вплотную к банке со свечой, автомат нацелил на вход.

— Попроси огонь, суульдэ, чтобы горел подольше, — вполголоса обратился он к кошке, — если умеешь... Нам своих дождаться надо.

Та медленно повернула голову, посмотрела бойцу в глаза сверкающими зелеными фарами круглых глазищ и громко замурчала. Огонек над банкой стал ярче, воздух заметно потеплел. Дед подвигал пальцами ног в задубевших берцах, разгоняя стылую кровь, и с удовлетворением заметил, что подошвы обуви становятся теплыми.

— Ты, конечно, нечисть, но все равно... рахмат, — прошептал он.

Кошка продолжала мурчать, тихонько покачиваясь в такт.

Прошло минут десять, ожила рация. Командир вышел на связь и сообщил, что смена на подходе. Сколько продлится этот самый подход — никто не скажет заранее, на войне это понятие растяжимое. Но зато теперь есть не просто надежда, а почти уверенность, что все идет правильно. Остается только дождаться своих.