Анонс. Зона 25. Дорога домой. Глава 8. "Последняя нить". День 4. " Голоса"

https://author.today/work/617957 

Серебристые мембраны на стенах вспыхнули тусклым, светом, от звука трубы по ним пробежал электрический разряд. По поверхности побежали волны не плавные, а рваные, судорожные, как спазмы. Плющ, оплетавший балки, вдруг резко изогнулся, стебли натянулись, как струны, и из глубины туннеля донёсся ответ - не голос, не слово, а звук, который невозможно было назвать человеческим. Он был похож на скрежет металла, смешанный с дыханием огромного зверя, на стон камня, который слишком долго держал в себе чужую боль. Листья зашелестели, но не от ветра. Мох на полу потемнел, впитывая звук, и на его поверхности проступили тонкие светящиеся линии, складывающиеся в узоры, которые тут же исчезали, не давая себя прочесть.

Гудок отшатнулся, выронив трубу - она глухо ударилась о пол, но звук не затих, а, наоборот, разошёлся по туннелю, как удар колокола, и каждый его отголосок казался новым словом на том самом непонятном языке. Голоса нарастали. Они проникали сквозь кожу, сквозь кости, сквозь защиту, которую Гудок строил годами, прячась за музыкой, за чистыми нотами, за ритмом, который всегда возвращал его в равновесие. Теперь эта защита трещала по швам.

Его пальцы дрожали на трубе, и он чувствовал, как металл становится холодным, безжизненным, как инструмент больше не узнавал его рук, отвергал прикосновение того, кто когда то извлекал из него красоту. Гудок резко сложился, из него словно выдернули стержень, и опустился на корточки, закрывая уши руками так сильно, что на висках вздулись вены. Он пытался выдавить этот звук, вытолкнуть его из головы, сделать так, чтобы снова осталась только тишина, та, которую он умел любить. Но тишина здесь была врагом: она не приносила покоя, она была наполнена шёпотом, который не имел слов, но имел смысл...и Гудок его не понимал.

Звуковые переходы ломались у него в сознании, как пластинки на сломанном проигрывателе с резким, надрывным скрежетом, будто кто то водил иглой по стеклу. Он слышал то, чего не могло быть: далёкий, искажённый смех, похожий на треск помех, что рождается в мёртвой тишине. Чей то плач звучал как виолончель, играющая на одной ноте, бесконечно долго, монотонно, до звона в висках, до ощущения, что эта нота въедается в кости и остаётся там навсегда. Шёпот не складывался в слова, он складывался в ощущения: в холод, в страх, в одиночество…Он зажмурился, надеясь, что темнота за веками будет хоть чуточку добрее той, что снаружи, но и там не было спасения: в темноте звуки становились громче, отчётливее, подбирался ближе, чтобы шептать ему прямо в череп, прямо в сердце, прямо в ту самую трещину, где прятался его самый глубокий страх. Одиночество здесь не было отсутствием людей - оно было присутствием пустоты, которая знала его имя и нарочно не произносила его, хотела, чтобы он сам забыл, кто он такой.

Перед глазами поплыли узоры: зелёные всполохи, похожие на электрические разряды, проскакивали по внутренней стороне век, складываясь в странные символы, которые тут же рассыпались. Ему казалось, что листья плюща шепчут на незнакомом языке, и если он вслушается чуть внимательнее, то поймёт самое главное  и сойдёт с ума от этого знания.
Он ничего не понимал, и это начинало сводить его с ума. Мир, который всегда был упорядочен по нотам, по тактам, по гармониям, теперь рассыпался на хаотичные звуки, на скрежет, на стоны, на обрывки чьих то голосов, которые накладывались друг на друга, создавая невыносимую какофонию.