Немного про Китай второй половины-конца 19-ого века. Ликбез для читателей «Сына одноглазого лиса».

Салют!

Знаете, когда я начинал писать «Сына одноглазого лиса», я даже подумать не мог, что тема Китая второй половины 19-го века настолько не знакома массовому читателю. Собственно, в связи с этим я решил написать небольшую памятку-ликбез, где постараюсь описать исторический фон, в рамках которого и разворачивается повествование данной истории.

Китай конца 19-го века... Что представляет среднестатистический обыватель, когда слышит или читает данное выражение? Скорее всего, в голове сразу всплывает следующий образ: бескрайние рисовые поля, крестьяне в соломенных шляпах специфичной формы, этническая струнная музыка и император... Вот и всё.

Те, кто немного пограмотнее, вспоминают о том, что Китай тогда официально именовался Государством Великой Цин или в просторечии Империей Цин, и фильм Берна́рдо Бертолу́ччи «Последний император» как раз о том, как эта самая империя кончилась. Ах да! Ещё вспоминают про то, что Россия как раз у этой самой Цин где-то хитростью, где-то везением оттяпала вначале Амурский, а затем и Приморский край, а в конце взяла под контроль весь современный Северо-Восток Китая, именуемый что тогда, что сейчас Маньчжурией.

Завсегдатаи разного рода альтисторических (вроде «В Вихре Времени» или «Цусимского форума») форумов и фанаты русскоязычной альтистории вообще, конечно же, вспомнят, что именно в этих местах разворачивалась Русско-японская война, ставшая первым гвоздём в крышку гроба Российской империи. «Варяг» — победитель, «Ермак», «Одиссея крейсера „Варяг“», «Броненосцы победы» и куча других циклов, попаданческих и просто альтисторических — всё это происходило, вообще-то, на юридически китайских территориях. Это упоминается либо хорошо («Ермак»), либо никак или вскользь. И то в «Ермаке» описано всё с точки зрения жизни в русско-китайском пограничье и участия Русской армии в подавлении Восстания боксёров 1899–1900 года.

Но дать чёткий ответ о том, что же есть Китай рассматриваемого периода времени, никто не сможет. Ибо Китай 19-го века — это тот ещё монстр-Франкенштейн.

С одной стороны — Китай, безусловно, Империя. Причём такой она была всегда, как минимум с момента, когда Цинь Шихуанди объединил страну в третьем веке до н. э. В ней всегда был мощный бюрократический аппарат, который от имени верховной сакральной власти (императора) управлял страной. Со временем сформировался класс-землевладельцев шэньши, которые составили основу локально-региональной власти. То есть этот класс выделялся не только тем, что владел землёй, но и тем, что его представители регулярно участвовали в государственных экзаменах на чиновничьи звания. Для них это было делом чести. При этом они впоследствии могли и не занимать должностей, а просто оставаться уважаемыми учёными и мудрецами с очень солидными привилегиями, начиная с государственной пенсии и налоговых послаблений до кучи других плюшек в зависимости от исторического периода.

При этом шэньши не были аристократией в традиционном смысле этого слова, как рыцари во Франции или самураи в Японии. Ну или служилые люди в России. Это часто были крупные или средние землевладельцы, да (хотя сильно не всегда, особенно в городах), но саму возможность стать чиновником, часто на бумаге, имел любой желающий из так называемых четырёх сословий императорского Китая: шэньши, крестьян, горожан и торговцев. То есть если у тебя есть возможность пару лет платить репетитору (да, такие были) и сдать хотя бы первый, уездный экзамен (уровней было 3), то ты мог вполне легально стать чиновником, даже если в течение ста поколений вся твоя семья, например, пахала землю или занималась кузнечным делом. То есть не было характерной для аристократии закрытости, и в шэньши при должном везении и возможностях мог попасть даже презираемый в Китае торговец (да, торговля, с точки зрения конфуцианской морали, считалась недостойным занятием).

Именно выходцем из шэньшийской семьи Ли из города Хэфэй, что в провинции Аньхой, и является наш главный герой, Ли Жунцзы, которого домашние называют А-Шу.

Кстати, по поводу имён. В Китае, да и вообще в Восточной Азии, является довольно распространённым явлением, когда на публике используется одно имя, а дома совершенно другое. Это встречается что в Китае, что в Японии, что в Корее.

Что же касается самой системы госуправления в Китае, всё было хорошо до того момента, когда Китай не захватили маньчжуры. Вот эти вот ребята как раз и сформировали вполне себе настоящую аристократию, то есть закрытую социально-этническую общность, куда чужие просто не допускались. Так, параллельно с шэньши, то есть людьми, которые да, имели некоторые финансовые возможности, а некоторым семьям было не одна сотня лет (потомки Конфуция до сих пор живут и здравствуют, например), но которые через сдачу экзаменов просто по долгу положения были обязаны каждое поколение доказывать своё право на то, что они достойны быть во власти, появились наследственные маньчжурские и монгольские князья.

И даже это не было серьёзной проблемой, пока Империя Цин расширялась и побеждала всех соседей. Дело в том, что, в отличие от китайцев, у которых где-то начиная с династии Сун (10–11 век) сформировалось довольно презрительное отношение к военным (речь идёт, конечно, о конфуцианско-чиновничьей верхушке, которая справедливо опасалась за свою власть, которую банально могли захватить, что случалось и не раз), маньчжуры воевать любили. Даже очень. В итоге они не только смогли захватить Империю Мин, свергнув прошлую династию Чжу, но и закрепиться в Тибете и Синьцзяне. Ранее контроль над этими территориями был во многом формальным, но теперь, впервые со времён Империи Тан (7–9 век), там появились постоянные и очень зубастые гарнизоны.

Всё это стало возможным благодаря очень хорошо организованной военной машине маньчжуров — так называемой Восьмизнамённой армии. По сути, это были «служилые люди» на маньчжурский манер: каждый знамённый мужчина был обязан своему императору службой и должен был выступить по первому зову. Было сформировано 8 маньчжурских знамён (ранее их было четыре, но затем появились знамёна с «каймой»), 8 монгольских знамён и 8 китайских знамён. При этом китайские знамёна находились в положении «коллаборационистов-полицаев»: привилегии у них были, но полноценной аристократией их, несмотря на наследственный статус, никто не считал. На это накладывалось презрение значительной части населения к «маньчжурским прихвостням» (отношение к Цин было крайне неоднозначным) и традиционное презрение к военной службе у конфуцианской элиты, которая оставалась реальной властью на местах и с которой маньчжурской верхушке пришлось договариваться после взятия Пекина.

Маньчжурско-монгольская кавалерия вместе с китайской пороховой пехотой (она была уровня европейских армий 17–18 века) в результате оказались самой грозной военной силой в этой части света, иллюстрацией чего стали военные победы не только над минскими лоялистами (война против маньчжурских захватчиков продолжалась вплоть до 1683 года), многочисленными антиманьчжурскими тайными обществами (некоторые из современных триад ведут свою историю к тем самым «обществам»), которые регулярно устраивали восстания (Общество Белого лотоса — самое известное из таковых), и, конечно же, внешними противниками.

Например, маньчжурские знамённые наваляли русской армии под Албазином, и в результате колонизация Приморья началась только через двести лет после Нерчинского мира 1689 года. Шли перманентные боевые действия с Бирмой, постоянная война против Джунгарского ханства (их в конце концов додавили) и Кашгарии (современный Синьцзян), а также походы в Тибет, война с Непалом и, правда, неудачное, но вторжение во Вьетнам. Китай оставался самой большой жабой в Восточно-азиатском болоте, и никто не смел как-либо претендовать на её место.

Таким образом, к началу Опиумных войн и, шире, Столетия унижения, внутри Китая сложилась следующая система власти. На вершине: император-маньчжур и маньчжуро-монгольская аристократия из знамённых. Параллельно сохранялась государственно-административная система, которая начала складываться ещё во времена династий Суй и Тан (VII–IX века), через которую доступ к высшей власти сохраняли региональные ханьские и не только элиты. На местах, несмотря на желание маньчжуров всё контролировать, власть сохраняла местная шэньшийская верхушка, которая восприняла падение Империи Мин как торжество идеи «Небесного мандата».

Дело в том, что Империя Мин (династия Чжу) к концу своего существования была крайне непопулярна. Голод, непреодолённые последствия Имджинской войны с Японией (первой крупной попытки японцев завоевать Корею и Китай), эпидемии, постоянные войны с кочевниками и одно из крупнейших крестьянских восстаний в истории Китая (Восстание Ли Цзычэна, которое длилось около 20 лет), а также слухи о развратном поведении поздних императоров и засилье евнухов при дворе крайне подорвали авторитет императорской власти, и последующий приход маньчжуров был воспринят как передача «Небесного мандата», то есть небесного (божественного) права на правление Срединным государством новой династии. Да, чужеземной, но маньчжуры были далеко не первыми кочевниками, кто пришёл к власти таким образом, так что с точки зрения конфуцианских элит, живших во многом по принципу «прецедента» (такое было, значит, такое может случиться опять), всё было в пределах нормы.

То есть, если подытожить, в Китае к середине 19-го века власть делили маньчжурско-монгольская аристократия и традиционная, конфуцианская ханьская (в основном) верхушка. Отношения не без проблем, полные интриг и подковёрных игр, но обеспечивавшие стране мир, относительную стабильность и даже возможность к расширению.

Всё изменили Опиумные войны и, как следствие, неравноправные договора, заключённые в результате разгромного военного поражения сначала в Первой, а затем и во Второй Опиумной войне. Во время этих войн Знамённая армия показала, что степная кавалерия не способна на равных сражаться с массовой, хорошо обученной пехотой образца середины XIX века. Более того, даже китайские (Зелёные) знамёна, являвшиеся преимущественно пороховой пехотой, оказались совершенно не готовы к современной войне. Результатом стал разгром Знамённых и захват Пекина в 1860 году.

Ситуацию усугубило разгоравшееся в центральном Китае Тайпинское восстание, которое привело к тому, что в разных уголках страны подняли голову все недовольные имперской властью. В Кашгарии (Синьцзян) поднялись уйгуры. В Ганьсу, Шэньси и Юньнани поднялись китайцы-мусульмане (хуэйцзу). В районах, до которых не добралась тайпинская пропаганда, бушевали няньцзюни — коалиция местных отрядов самообороны, тайных обществ, бандитских группировок и прочих. Ну и, конечно, самой организованной и опасной силой выступили сами тайпины, которые объявили, по сути, о низложении Империи Цин и создании нового «Тайпинского небесного государства»!

Про то, кто такие тайпины, мы поговорим как-то в другой раз, но важно понимать одно: тайпины терпеть не могли старую региональную конфуцианскую элиту. Этому были как религиозные мотивы (тайпины исповедовали очень своеобразное синкретическое учение, которое включало в себя протестантское христианство и множество местных верований и традиций), так и практический расчёт, поскольку в глазах обычных людей конфуцианские учёные были носителями государственной властной легитимности. Так что одними из первых, кто попадал под нож, когда повстанцы приходили в города и деревни, становились именно шэньши.

Здесь, в условиях коллапса императорской власти и старой военной системы, выдвинулись инициативные региональные лидеры, которые, правда, с позволения «сверху», начали формировать собственные вооружённые силы для борьбы с повстанцами. Парадоксально, но внешнее вторжение англо-французских войск оказалось для действующей верхушки гораздо меньшей угрозой, чем разного рода повстанцы, так что маньчжурам пришлось делегировать региональным чиновникам возможность формирования самых натуральных ЧВК.

С одной стороны, это было похоже на «патентную систему», распространённую в Европе 17–18 веков, но местные региональные армии были на порядки крупнее европейских патентных полков и бригад, достигая десятков тысяч бойцов. Например, Сянская армия Цзэн Гофаня в период своего расцвета насчитывала порядка 120–130 тысяч человек, а Хуайская армия Ли Хунчжана — около 70–80 тысяч. Но для центральной власти проблемой была не численность, а вопрос лояльности этих армий. Дело в том, что региональные лидеры формировали армии по принципу землячества. Тот же Ли Хунчжан собирал именно аньхойцев, говоривших на одном с ним диалекте, и их лояльность центральной императорской власти напрямую зависела от лояльности их главнокомандующего.

В результате, когда Восстание Тайпинов было подавлено и кризисный период был преодолён, ситуация в стране кардинально поменялась. Центральная власть, по сути, потеряла монополию на насилие. Да, формально Знамённая армия и старая военная организация сохранялись, однако никто не воспринимал их всерьёз. Реальной же военной силой государства стали армии региональных военачальников, которые обрели невиданную власть и влияние, впервые за очень долгое время потеснив маньчжурскую аристократию. При этом, несмотря на неоднозначный статус «полевых командиров на китайский манер», это были люди старой конфуцианской властной системы и, главное, морали. Для них бунт против трона и всё ещё легитимного императора, ставленника «Неба», просто не был валидным вариантом. Именно поэтому, несмотря на реальную военную силу, они, по сути, стали опорой маньчжурского режима вплоть до масштабных государственных реформ поздней Цин, когда Империя в последний раз попыталась провести масштабную модернизацию, если не до Синьхайской революции, покончившей с монархией.

Именно прослойка чиновников-военных, как их можно назвать, стала главным двигателем «политики самоусиления», ряда мер по созданию в Китае более современного военно-индустриального комплекса и вооружённых сил, но при сохранении старой общественно-политической и государственной системы. То есть, в отличие от Японии, где в 1870–1880-е годы вовсю шла Революция Мэйдзи, Китай не стал вводить у себя европейские политические институты и не стал полностью перестраивать вооружённые силы и, главное, общество по европейскому образцу.

В военном плане Армия Империи Цин вплоть до Китайско-японской войны 1894–1895 годов всё ещё была смесью региональных армий, Войск Зелёного знамени и старых Восьмизнамённых частей, которые постепенно получали современное вооружение, западную подготовку и солидный боевой опыт. При этом наиболее боеспособными оставались именно региональные армии вроде Хуайской Ли Хунчжана, тогда как значительная часть старой военной системы продолжала существовать скорее по инерции.

В плане же общественных отношений подвижек не было почти никаких, что усугублялось сохранением довольно снобистского отношения значительной части китайских элит к разного рода «варварам», начиная от европейцев, заканчивая японцами.

Основное действие нашей истории проходит именно в этот временной промежуток, когда региональные элиты усилились, но пока ещё, в силу воспитания, традиции и выгод всё ещё цеплялись за старую имперскую систему, несмотря на то, что всё большему и большему количеству людей как внутри, так и вне Империи стало казаться, что её нужно если не разрушать, то серьёзно перестроить. В таких условиях что отец ГГ, Ли Хунчжан, что сам ГГ вынуждены постоянно лавировать между консерваторами и реформистами, отстаивая не только государственные, но и клановые интересы семьи Ли.

В плане социума китайское общество продолжало оставаться совершенно традиционным. Семьи жили кланами, подчиняясь старшим членам семьи. Клан Ли, в котором родился наш ГГ, был именно таким. Кроме Ли Хунчжана, к 1870 году занявшего пост наместника столичной провинции Чжили — одной из самых влиятельных должностей во всей Империи, — клан дал Китаю наместника Хугуана Ли Ханьчжана и нескольких других видных представителей.

При всех своих особенностях представители одного клана всемерно поддерживали друг друга по принципу «кровь не вода». Причём речь шла не только о том, чтобы помочь родственнику деньгами или пристроить его на хорошее место. Клан представлял собой полноценную социальную сеть: через родственников, земляков, друзей и знакомых люди получали должности, деньги, связи и защиту. В ответ от них ожидали того же самого. Особенно это касалось региональных кланов, вроде Хэфэйских Ли.

Именно в таких условиях и действуют герои нашей истории. Китай 70-х и 80-х годов — страна на перепутье в гораздо большей степени, чем та же Российская империя. Если Россия просто отстала, то Китай оставался с государственной системой, корни которой уходили ещё во времена династии Мин, и общественными отношениями, которые строились на установлениях времён Конфуция и его учеников. В условиях отсутствия серьёзной внешней угрозы это не было такой уж и проблемой: кочевники, даже такие упёртые, как монголы и маньчжуры, рано или поздно либо китаизировались, либо начинали править Китаем по китайским же правилам.

Но теперь противником Китая стали европейские колониальные империи Нового времени, которые не просто не желали, а не видели смысла в том, чтобы китаизироваться. Наоборот, они сами желали сделать Китай своей колонией. Это была совершенно новая угроза, которую в стране осознали только после разгромов от англо-французской коалиции. И то — далеко не полностью, ибо упёртость китайских элит в деле сохранения старых порядков стала одной из главных причин всех тех бед, которые свалились на страну в последующем.

Повторюсь, наш ГГ, хоть и понимает необходимость масштабных реформ, вынужден сталкиваться с тем, что можно назвать инерцией системы. И это еще ой как аукнется Императорскому Китаю.

Собственно, вот небольшая статья-ликбез для тех, кто читает или собирается прочесть «Сына одноглазого лиса». Надеюсь, я облегчил вам процесс чтения и дал понимание основных процессов, в которые были вовлечены герои нашей истории.

Если есть вопросы или же какие-то идеи по роману или новой статье по теме, милости прошу в комментарии!

Что же... увидимся, когда увидимся!

ЧАО-какао!